Зачем, к чему меня с чужбины К прекрасной родине влекут, И от афонския пустыни К раздолью прежних дней зовут? Сроднился я уж с здешним краем; Я крестный путь его люблю, И жизнь Афона дышит раем Уж с давних пор на мысль мою... Но делать нечего: я с Богом К друзьям в отчизну понесусь, И вновь, по времени немногом, В Афон бесценный ворочусь. О, верю этому!..

Чего я боялся и что меня издали толь­ко страшило в то время, когда я писал вам прошедшее письмо со Святой Горы, теперь сбылось со мною на самом деле: я расстался с Русиком и уже из Константинополя пишу вам разлучное - - «простите, друзья мои!» Более ни одною чертою, впрочем до времени, не порадую я вас с Афонской Горы, и Бог только весть, когда я возвращусь и возвращусь ли в мою бес­ценную пустыню, в оставленный мною Русик? Горькие мысли! Ужасная будущность! Но да будет о всем благословен Господь: смиримся под Его крепкую руку, и Он вознесет нас во свое время.

Не подумайте, впрочем, что мои собствен­ные виды или какие-нибудь суетные расчеты причиною моего отбытия со Святой Горы, нет! Того требует необходимость и польза Русика. Разумеется, я не могу ручаться за будущее, в котором глубоко сокрыт результат настоящего моего времени; но я нимало не сомневаюсь в значительности интереса, который будет жерт­вою моего странствия в Россию и плодом моей покорности старческой воле.

Надобно сознаться и в том, что чувство привязанности к родине не чуждо моего сердца: оно сильно говорит о моем свидании с родными и друзьями золотого моего детства и бурной молодости, мысль и вообра­жение заранее рисуют мне будущее самыми поэтическими красками и обещают мне утеше­ния родственной любви при семейных встре­чах в отчизне, но в то же самое время строгий суд совести все то уничтожает справедливым представлением опасностей, какие необходимо я должен встретить на пути моем среди блаз-нительных раздолий грешного мира. Мне это предсказано уже и нашим затворником, отцом Тимофеем. Поэтому-то, конечно, и тяжела мне, слишком тяжела разлука со Святой Горою.

Не поверите, друзья мои, что я до такой степени грустил в последние минуты моего пребывания на Святой Горе, такая сердечная тяжесть давила мою сетующую по Русике мысль, что я в совер­шенном изнеможении духа вопиял Богу, чтобы Он взял от меня лучше душу, но не допустил оставить Святую Гору, если мое отбытие оттуда не согласно с Его Творческою волею.

Я горько вопиял об этом, но мой вопль не услышан, и я, предавшись совершенно провидению, пустился в указанный им путь для моего странствия.