Бродяжни­чество по Афону

В первые минуты сна ему вдруг представи­лось, что он стоит в портике монастыря: пред ним безграничная, светлая даль расстилается в самом живописном разнообразии видов, необоз­римая равнина афонской пустыни лежала пред Русином и представлялась взорам портаря в полном расцвете райских садов.

Очарованный далью, портарь тихо выступил из портика и, любуясь на красоты пустыни, забылся и далеко ушел от монастыря. Тогда как мысль и взоры его были заняты видениями, вдруг в отдалении показалось несколько всадников; то были эфио­пы: вид их был страшен, глаза их сверкали как раскаленные угли, и скрежет зубов и крики их издали доносились до несчастного странника.

Эфиопы были вооружены с ног до головы и стре­лою неслись к портарю на своих диких конях. При появлении этих страшных дикарей портарь пустился было бежать, но силы ему изменили, страх подкосил ноги, и тогда как с последним усилием он хотел броситься в растворенный пор­тик оставленного им Русика, эфиопы окружили его.

Несчастный трепетал как осиновый листок; защищаться не было возможности, потому что дикарей было четверо, а он один, и притом без всякого оружия. В крайности и в отчаянном положении, когда эфиопы уже схватили было портаря, он случайно взглянул на лик святого великомученика и целебника Пантелеймона, изображенный в стенной нише над портою, и от всего сердца воззвал:

- Святой великомучениче Пантелеймоне! Помози мне!..

И вдруг из монастырской двери явился пре­красный юноша с обнаженным мечом в руках; взор его был светел и, как молния, блистал гневом небесным... Появление юноши смути­ло эфиопов: они в ужасе отступили от порта­ря, вскочили на своих коней и понеслись по безграничному пространству светлой равнины.

Удивленный такою трусостью буйных дикарей при одном явлении юного незнакомца, портарь в почтительном благоговении стоял пред ним, скрестивши руки натруди, и не мог насмотреть­ся на дивные черты прекрасного юноши. Когда скрылись вдали эфиопы, юноша, дотоле следив­ший героическим взором за их бурною скачкою, обратился к портарю и строго спросил его:

- Долго ли еще ты будешь бродить по Афону с места на место? Ты видишь, чего должен стоить тебе твой выход из монастыря: плен и смерть, вечная смерть, следствия твоего безрассудства! Беги же в свое место, и ни шагу за ограду монастырс­кую! - важно прибавил портарю незнакомец, давая знак рукою, чтоб он удалился поскорее в портик.

Но портарь, очарованный видами живописи ной дали, неохотно подавался вперед, а между тем часто оглядывался назад.

- Торопись же! - со сердцем крикнул юноша на портаря. - Тебе опасно оставаться здесь.

Но портарь все-таки не торопился.

- Повторяю тебе: торопись, и не выходи более из монастыря: худо тебе будет! - гневно закричал наконец незнакомец на него; и когда тот, не обращая внимания на угрозы, спокойно и ленивым шагом тянулся в монастырский пор­тик, юноша с негодованием произнес: - Когда ты не слушаешь моих слов, так вот что тебя исправит...

При этих словах он взмахнул мечом - и портарь видел во сне, что с одного удара нога его отлетела прочь....

Юноша как молния исчез. Испуг и чувство боли пробудили портаря... Что же? Нога, отсеченная у портаря во сне юным незнакомцем, была разбита сильным параличом, и на всю жизнь несчастный беглец невольно уселся на своем месте, благодаря Бога и святого Пантелеймона за отнятие у него преступной ноги. Таковы следствия бродяжни­чества из одной обители в другую!

Поэтому-то на Святой Горе боятся монахи переходить с места на место; только в крайности остав­ляют они ту обитель, где полагали начатки иночества или постриглись, и разве уступая необходимости, удаляются со Святой Горы в мир. Значит, вы можете заключать из этого, что и я не по собственной моей воле и видам своекорыстия оставляю Афон, а по желанию игумена и вследствие иноческих моих обе­тов -- быть послушным обители до последней минуты моей труженической жизни. Но что об этом говорить? Бог и моя совесть лучше про то знают.