Последняя ночь на Афоне в Дохиаре
Солнце уже садилось, когда мы оставили бесценный для меня Русик и его мирное, ангельски-кроткое братство. Пока было еще светло и последние лучи догоравшего солнышка ярко падали нагубегающий от нас Афонский шпиль, я не сводил с него глаз; в знакомой толпе удалявшегося от пристани в Русик братства я различал еще друзей моих, беспрестанно озиравшихся и следивших за движениями нашего летучего каика. Наступил вечер, и в его светлый сумрак погрузился величественный Афон; Русик потерялся из виду, и мы тихо прочли по четкам вечернее правило.
Первую ночь после отбытия нашего из обители мы провели в Дохиарском монастыре, еще на Святой Горе, затем, что 18 мая было заговенье, а потому провожавшие нас братия желали в последний раз еще угостить нас вкусным ужином. Между тем мы взошли внутрь Дохиара; там добрые старцы представили нам раки (водки), глико и кофе. О Дохиаре я писал вам прежде; а теперь скажу только, что здесь с особенным чувством детской доверчивости поручал я судьбы моего спасения, жизни и странствия Пресвятой Деве Богородице, так называемой здесь Скоропослушнице, и просил Ее, чтоб поскорее возвратила меня из России на Святую Гору.
Тайное предчувствие успокаивало меня исполнением моей молитвенной докуки к Царице Небесной; я с любовию и в тихой радостью приложился к Ее державной деснице, с надеждою, по возврате моем на Святую Гору, пред Ее чудодействующим этим же самым ликом, и здесь, принести Ей хвалу и благодарение за Ее покров и всегдашнее заступление моего недостоинства.
Около полуночи на 19 мая мы оттолкнулись от афонского берега и понеслись чрез залив Монте-Санто. Сильный вихрь бушевал и гнал нас несколько часов с чрезвычайной быстротою, но утром и в самый день наступила удивительная тишина, солнце пекло нас без пощады; между тем нам оставалось до берега более тридцати верст. Это значительное пространство мы передвигались на веслах и на склоне только солнца к западу кое-как, при дохнувшем ветре, добились до берега.
Пока готовили нам чай и поздний обед, мы посвятили это время прогулке по цветущему прибрежью и по его ароматным рощам. Друзья мои были так добры, что непременно захотели еще провести с нами ночь под открытым небом, на берегу; мы уступили их любви, и тихий вечер протек для нас самым приятным образом,
в воспоминаниях нашего минувшего и в светлых предположениях будущего. Когда солнце уже закатилось, мы взошли на самый возвышенный пункт берега, откуда чрез залив видна была вся южная часть Афонского склона; длинной цепью и в разнообразии направлений свя-тогорекий берег ложился на неподвижные равнины залива; обители - - Дохиар, Ксеноф, наш Русик, Ксиропотам, Симонопетр.
Григориат, Дионисиат и даже прибрежный арсенал отдаленного Павла рисовались в виду нашем, но так слабо, что только их возвышенные пирги можно было отличить от общей массы белевшихся зданий. Афонский шпиль господствовал над всею горою и составлял собою ее гигантский оконеч-ник и как будто заоблачный маяк... Долго и задумчиво любовался я на оставленные мною места, бесценные в отношении аскетическом, тоскующим взглядом распознавал самые пути, которыми случалось проходить в течение моей более нежели трехлетней жизни на Афонской Горе...
Жаль мне было, больно жаль расстаться с нею; но - я должен был расстаться!.. Не поверите, что я хотел еще воротиться на Афон: думал тайно скрыться от друзей и уйти в какую-нибудь из афонских пустынь, но когда на все это возражали друзья мои, я в последний раз и решительным тоном сказал им:
- Если не будет мне легче в разлуке с вами и с Афоном, я из Константинополя возвращусь к вам!
Письма святогорца к оглавлению
(Афон. Пещера прп. Косьмы Зографского. )
Иеросхим. Сергий Веснин. Письма святогорца.
1844 г., Афон Русский монастырь | 
