Протоиерей Владимир Воробьев

28 марта исполнилось 70 лет со дня рождения протоиерея Владимира Воробьева, настоятеля храма Святителя Николая в Кузнецах и ректора Свято-Тихоновского православного гуманитарного университета. История семьи Воробьевых тесно связана с событиями церковной жизни Москвы на протяжении всего ХХ века. О своем жизненном пути и о людях, которых посчастливилось встретить, отец Владимир рассказывает нам:

Ред. и сокр. - портал Афон

Я своего дедушку не видел. Он был родом из Саратовской губернии, происходил из крестьянской семьи. Управляющий имением учил его вместе со своими детьми и помог ему пойти учиться дальше. Дедушка захотел поступить в духовную семинарию, после окончания которой он женился, был рукоположен и направлен священником в третьеклассный женский Краишевский монастырь в Аткарском уезде Саратовской губернии. Там родился мой отец — Николай Владимирович Воробьев.

Он воспитывался при монастыре, матушки-монахини нянчили его, он был музыкально одаренным ребенком, с детства пел на клиросе. В 1910 году вся семья переехала в Москву, где дедушка окончил Археологический институт, а отца отдали в гимназию. Дедушка был назначен2 служить в Скорбященском домовом храме на Зубовском бульваре при приюте Братства во имя Царицы Небесной, где жили дети-инвалиды.

Во дворе приюта находилась квартира для семьи священника. Здесь же жила одинокая женщина с сыном по фамилии Казанский, который оставался на весь день один, и моя бабушка, — Ольга Андреевна, звала его к себе домой и кормила его.

В 1918 году дедушка был переведен настоятелем в храм Николы в Плотниках на Арбате на место скончавшегося отца Иосифа Фуделя. Святейший Патриарх Тихон знал дедушку и служил в его храме. Он был близок и священномученику Петру (Полянскому), митрополиту Крутицкому.

Первый раз дедушка был арестован в 1924 году, пробыл в тюрьме около полугода и был освобожден. Второй раз его арестовали в 1930 году. Его следователем оказался тот самый Казанский, теперь уже известный своей жестокостью «специалист» по церковным делам. Он таскал дедушку за бороду по помещению, где проходили допросы, тыкал в лицо револьвером и кричал: «Разоружайся, сволочь!»

По этому делу дедушка был отправлен на десять лет в Севлаг. В 1933 году дедушка был «списан» из лагеря по состоянию здоровья — не мог работать из-за больного сердца и дальше отбывал свой срок в административной ссылке в городе Спасске на Волге ниже Казани. В 1938 году его там арестовали. Просидев полтора года, он в 1940 году умер в тюрьме от сердечного приступа. Через год родители назвали меня в память о дедушке его именем.

Второй мой дед, Павел Петрович Рябков, был генералом царской армии, участвовал в Первой мировой войне, был демобилизован по состоянию здоровья и скончался в Саратове в 1921 году. Я родился в Москве незадолго до войны, а мои родители были волжанами, уроженцами Саратовской губернии....

Всю жизнь они преподавали, отец — в МГУ, мама — в школе. Мой отец учился в последней философской группе МГУ, которая занималась еще по дореволюционным программам. Эта группа состояла из замечательных людей, большей частью — духовных чад отца Алексия и отца Сергия Мечевых. Они учились у И.А.Ильина, С.Л.Франка и других знаменитых дореволюционных профессоров. В 1922 году отцу пришлось помогать им упаковывать библиотеки, когда их высылали за границу. В МГУ отец не мог преподавать ничего, кроме формальной логики, так как на философском факультете, кроме него и В.Ф.Асмуса, все были партийными, и всё было пронизано марксизмом, который он органически не мог выносить.

Самые яркие впечатления и в детстве, и в зрелом возрасте — это люди, которые меня окружали. Вокруг нашей семьи было очень много замечательных людей, носителей традиционной русской культуры. Мы жили в одной комнате в коммуналке, жизнь была нелегкой, но смыслом жизни была вера, нужно было сохранить единство с немногими оставшимися прекрасными церковными людьми, через которых осуществлялось духовное преемство со святыми исповедниками и мучениками, новыми подвижниками. Хотелось приобщиться к их духу, идти за ними ко Христу.

 Ходить в храмы регулярно, как теперь, было тогда невозможно, особенно для родителей, да и меня из школы бы выгнали. Ближайшим храмом к нашему дому было Иерусалимское подворье. Мама привела меня в семь лет на первую исповедь к настоятелю отцу Александру Скворцову, который знал моего деда, так как служил в его благочинии. Он сразу ввел меня в алтарь, потом была исповедь. Это был незабываемый для меня день. Батюшка был замечательный, потом я узнал, что он был духовником московского духовенства. Окончив исповедь, он сказал моей маме: «Он будет священником».

С детства моя душа безотчетно стремилась к этому служению. Может быть, это было связано с тем, что мне рассказывали про дедушку. Потом отец Александр скончался, с начала 1960-х я стал ходить в храм Илии Обыденного. В этом храме пели певчие, которые ранее были на клиросе у дедушки. Многие оставшиеся в живых духовные чада дедушки тоже ходили к Илии Обыденному, там собиралась «недобитая» церковная интеллигенция. Мне очень дороги воспоминания об отцах Николае (настоятеле), Александре Егорове, Владимире Смирнове.

Наши родители очень старались нас как-то соединить. Сначала нас вместе с нынешним протоиереем Александром Салтыковым и священником Александром Щелкачевым отдали в один класс. Но потом нас всё же развели по разным микрорайонам. Когда я заканчивал школу, в моем классе из 40 человек, кроме меня, не было ни одного верующего.

Я хотел быть историком, но мой отец мне сказал: «Понимаешь, ты никогда не сможешь ни одной научной работы написать, ты не комсомолец,а верующий человек, а там нужно быть партийным, советским». Я старался быть послушным и решил, что никуда не буду поступать, хотя у меня была медаль. За год меня уговорили: есть философские вопросы физики, и Церкви нужны верующие ученые.

Так я поступил на физический факультет МГУ. Учиться было интересно, потом пришлось работать по специальности, защищать диссертацию, для меня это было «послушанием». Душа стремилась к служению Церкви, но о поступлении в семинарию в 1960-е годы в моем положении не могло быть и речи.

Игумен Иоанн (Селецкий)

 В 1960-е годы  духовником был игумен Иоанн (Селецкий). Наше знакомство началось в тот год, когда я окончил школу. Он жил в Тернопольской области, и москвичу добраться до него было все-таки не очень просто.

Игумен Иоанн (Селецкий, † 1971) был удивительным человеком. Он родился в семье священника, окончил семинарию, но еще до революции поступил в Московской университет, затем окончил философский факультет Геттингенского университета. Потом вернулся в Москву, а в 1921 году уже в Елисаветграде стал священником и сразу оказался включен в борьбу с обновленчеством. Его духовные дети (одна семья) уехали в Москву, стали духовными чадами моего деда. И, когда он приезжал в Москву, его познакомили с моим дедушкой, который даже отводил его к митрополиту Петру (Полянскому), предлагал рукоположить его в епископы (отец Григорий — его имя в миру — был рукоположен целибатом).

Потом он был арестован в 1930 году, затем снова в 1938 году. Во время войны он оказался на оккупированной территории. Архиепископ Антоний (Абашидзе) постриг его в монашество, а епископ Вениамин (Новицкий) возвел в сан игумена. Когда стало известно, что он живет в городе Кременце, недалеко от Почаевской Лавры, мы стали переписываться, и потом он позволил к себе приехать.

Я первый раз поехал к нему в 1964 году. Передо мной предстал старец, лично знавший и Патриарха Тихона, и митрополита Петра, и множество святых людей. Это была живая история. Человек европейской культуры, знал древние и новые языки, прекрасно пел, писал иконы. Но главное, сам был подвижником. Он жил с подпиской о невыезде в деревеньке на окраине Кременца в маленькой хибарке и совершал службы у себя дома.

Последним местом его служения была Почаевская лавра, но его оттуда выгнали. В годы хрущевских гонений Почаевская лавра оказалась под особым ударом. Отец Иоанн стал моим духовным отцом.

После низложения Хрущева стало легче. В первой половине 1960-х за веру выгоняли из институтов. Так выгнали двух моих друзей: протоиереев Валерия Бояринцева и Валерия Приходченко.

Когда отец Иоанн тяжело заболел, его привезли в Москву. Нужно было его исповедовать и причастить. Это было нелегко организовать, и нам указали на отца Всеволода Шпиллера. Он согласился приехать к нам домой, исповедовал и причастил о. Иоанна. Я увидел его близко, и отец Всеволод меня поразил. Не своей ученостью, не своим талантом, он поразил меня тем, с какой любовью он приехал! Как он принял к сердцу страдания отца Иоанна.

Когда отец Иоанн скончался, я обратился к старцу-затворнику, иеромонаху Павлу (Троицкому). В ответ на мое письмо он ответил: «Иди к отцу Всеволоду, такова воля Божия». И с 1971 года я стал духовным чадом отца Всеволода. Отец Павел и отец Всеволод были очень близки друг другу. Я любил и почитал отца Всеволода. Поэтому было удивительно, когда отец Всеволод скажет: «Делай так-то».

Вдруг ему покажется, что я сомневаюсь. Он говорит: «И отец Павел тоже так считает!» При том что у отца Всеволода был огромный авторитет, он по смирению подкреплял свои слова авторитетом отца Павла. Они вместе занимались молодежью, которая оказалась в небольшом числе в Николо-Кузнецком храме: теперешние протоиереи Николай Кречетов, Александр Салтыков, Валентин Асмус, а также А.Б. Ефимов, Н.Е.Емельянов и некоторые другие. Отец Александр Куликов был старше нас не столько по возрасту, сколько по хиротонии, и мы к нему относились как к старшему. Счастливая жизнь у нас была под крылом отца Всеволода!

Когда отец Всеволод заболел, в особенности когда он скончался, отец Павел взял нас под свое попечение, и большая часть его писем относится к этому периоду. Он был совершенно прозорливым старцем, отвечал на еще не полученные письма и на мысли, которые я никому никогда не высказывал, предсказывал грядущие события, когда нужно было укрепить в предстоящих скорбных обстоятельствах. Он был любящим, удивительно ласковым и одновременно строгим, духовно требовательным. Он не терпел никакого формализма, не искал ничего внешнего, никакой славы. «Я хочу умереть в безвестности, как умерли миллионы верующих русских людей», — написал он незадолго до смерти.

В конце 1970-х отец Всеволод благословил меня на священство, но сказал: «Благословение я тебе даю, но как его исполнить, не знаю». Для того чтобы поступить в духовную семинарию, нужно было уйти из Академии наук и устроиться работать при храме: сторожем, истопником, кем-нибудь... Но меня никто не решался принять на работу — за каждого сторожа нужно было отчитываться перед исполкомом, перед уполномоченным: «Почему вы взяли кандидата наук в сторожа?»

Неожиданно на это согласился Николай Семенович Капчук, староста Богоявленского Патриаршего собора. Это было так. Протоиерей Александр Куликов, служивший тогда в Николо-Кузнецком храме, должен был говорить проповедь в Богоявленском соборе. После службы он спросил Николая Семеновича: «Вам алтарники нужны?» «Нужны, а у тебя есть?» «У меня есть один, но он кандидат наук. Можете взять?» «Давай».

Так зимой 1978 г. я стал алтарником в Елоховском соборе, а через полгода после этого поступил в семинарию. Но поступал тоже непросто. Ректором МДАиС был архиепископ Владимир, ныне — Блаженнейший Митрополит Киевский и всея Украины. Владыка Владимир часто приезжал в Елоховский собор и был хорошо знаком с Николаем Семеновичем. Я подошел к нему: «Можно мне поступить в семинарию?» Он ответил: «Вам нужно подавать документы 31 июля с четырех до пяти часов дня. Ни в коем случае не раньше!» И объяснил, что в семинарию приезжают из Совета по делам религий и все документы абитуриентов увозят на проверку: «Если ваши документы попадут на проверку, вас не пропустят. Но они хотят в пять часов закончить рабочий день, поэтому от нас уезжают в четыре часа. А мы еще до пяти часов можем продолжать прием. Если в этот момент вы подадите документы, они останутся у нас. После этого уезжайте из дома до тех пор, пока мы не издадим приказ о зачислении». Я так и сделал. После зачисления в семинарию я приехал домой, и почтовый ящик оказался забит открытками из военкомата, где красным было подчеркнуто «немедленно явиться на сборы»— именно в ­период экзаменов в семинарии. Но меня не было дома, и я этого не знал… Это дело в Советском Союзе было поставлено на высоком уровне.

По милости Божией в жизни мне довелось встретить многих замечательных людей. Наша семья близко общалась с семьей Фуделей. Я еще застал в живых Глинских старцев: видел схиархимандрита Серафима (Романцова), был у митрополита Зиновия в Тбилиси, неоднократно ездил к отцу Тавриону в пустыньку под Ригой, знал отца Алексия Беляева, который в Пюхтицах был духовником, бывал у архимандрита Серафима (Тяпочкина), который тоже мне сказал, что буду священником. В течение многих лет бывал у архимандрита Иоанна (Крестьянкина), исповедовался у прото иерея Тихона Пелеха, у архимандрита Кирилла (Павлова). Еще студентами мы ездили в разрушенную Оптину пустынь. Бывал в Даниловом монастыре у отца Евлогия, знал архимандрита Павла (Груздева).

В конце 1960-х годов, познакомился с Глебом Александровичем Каледой в семье Ефимовых, он еще не был священником, рассказывал о своих фронтовых годах. Помню, как в воскресенье утром к ранней обедне в Обыденский храм по переулкам от метро «Кропоткинская» стремительным шагом, как будто по воздуху, летит Глеб Александрович, а за ним бегом, вприпрыжку, как цыплятки, бегут его детки. С отцом Димитрием Смирновым мы учились в одном классе в семинарии. С отцом Аркадием Шатовым (теперь — епископом Пантелеймоном), с отцом Николаем Лихомановым (теперь — епископом Вениамином) мы знакомы больше 30 лет. В начале 1980-х я познакомился с отцом Анатолием Фроловым, с отцом Николаем Балашовым (тогда они еще не были священниками) и многими другими.

В молодости мы были подвижными, много ездили. С епископом Стефаном (Никитиным) меня познакомил в 1962 году духовный сын моего деда Владимир Николаевич Щелкачев, который с ним вместе сидел в тюрьме. В Петербурге я знал отца Евгения Амбарцумова, в молодости близкого отцу Павлу (Троицкому), и его семью. Они меня отвели к архиепископу Тихвинскому Мелитону (Соловьеву, † 1986). С протоиереем Виктором Шиповальниковым († 2007) мы общались с начала 1980-х годов и до самой его смерти. В последние годы мне пришлось его причащать, участвовать в отпевании. Отец Виктор был тайным хранителем дивеевских святынь, в том числе иконы Божией Матери «Умиление». В течение десяти лет Господь сподобил меня регулярно бывать и молиться у этой чудотворной иконы.

В первые десять лет после хиротонии я успел послужить в трех храмах. Из первого храма меня «попросили» уже через полгода. Длинная очередь на исповедь и поток молодых людей, которые постоянно на службу приходят, всех, конечно, пугали. Нужно было их исповедовать, с ними разговаривать, общаться. Тем более что ничего тогда и делать в Церкви было нельзя, кроме как служить, молиться и разговаривать.

Когда я остался без места, у меня уже было четверо маленьких детей. Но я не испытывал никаких проблем, не было и грустных переживаний. Отец Всеволод позвал меня служить к нему в храм. Я служил в Николо-Кузнецком храме и был счастлив, что могу служить с отцом Всеволодом. Но это продолжалось недолго. Через полтора месяца меня назначили в храм на Преображенском кладбище. Выдали указ, что я временно назначаюсь клириком Успенского храма на Преображенке, но при этом было сказано, что, возможно, это будет постоянно. И я там остался почти на пять лет.

Но молодежь, ходившая в Коломенское, приехала за мной на Преображенку. Меня стали спрашивать: «В чем дело?» Я просто служил, исповедовал, крестил, венчал и ничего предосудительного не делал. Тем не менее меня несколько раз вызывали в исполком. Недовольство продолжало расти, и через пять лет меня перевели в Вешняки.

Храм Успения в Вешняках находится на другой окраине Москвы. Душно, давка, выдавливали стекла из икон. Каждое воскресенье выносили бабушек и вызывали «скорую помощь». Народ был самый простой, и на праздники вокруг всего храма стоял кольцами. Но молодежь мою все-таки заметили, она и сюда пришла вслед за мной.

Говорят: «Зачем эта молодежь-то сюда приехала? Пусть она сюда не ходит».«Что же, мне выйти и сказать: не приезжайте больше в храм?» «Да, пусть ходят по своему месту жительства». Молчу. Через некоторое время опять говорят: «Уполномоченный спрашивает: как там ваш Воробьев? Исправляется или нет?» «Ну и что же вы ответили?» «Сказали, что уже на 70% исправился». «Почему же не на все 100?» «Ну нельзя же так, сразу».

В Вешняках было много хорошего. Наконец-то удалось создать хор, который впоследствии стал основой факультета церковного пения в ПСТГУ. Тогда у нас начали петь подростки. Дети занимались пением на квартирах, потому что в храме детям петь было нельзя. Но в 1990–1991 годах мы выпустили первую пластинку детского церковного хора. Это было событие.

Еще в конце 1980-х мы прочитали первый цикл из четырех лекций в кинотеатре около дома отца Димитрия Смирнова на юго-западе. Второй цикл провели на Красной Пресне. Затем арендовали Дом культуры железнодорожника у трех вокзалов и стали читать годовые циклы. Через два года слушатели нам сказали: «А нельзя ли что-то более серьезное сделать?»

И мы решили создать катехизаторские курсы. Как раз в это время образовался Союз православных братств. Наше Братство во имя Всемилостливого Спаса, объединившее священников, связанных с отцом Павлом (Троицким) и отцом Всеволодом, стало многочисленным и сильным. Его бессменным председателем до самой своей кончины был Н.Е.Емельянов. На учредительном собрании СПБ было организовано 15 секций, мы взяли на себя образовательную секцию и сделали катехизаторские курсы. Их первым руководителем выбрали священника Глеба Каледу.

Вскоре стало ясно, что среди 15 секций СПБ по-настоящему работают только две: образовательная и благотворительности. Тогда на их основе были созданы два новых Синодальных отдела: религиозного образования и катехизации и благотворительности и социального служения. Отец Глеб был талантливый организатор и возглавил ведущий сектор Отдела религиозного образования.

Меня избрали ректором катехизаторских курсов, и через некоторое время курсы мы преобразовали в богословский институт. Патриарх АлексийII согласился стать его учредителем, и институту было присвоено имя святого Патр

Когда я поступил в семинарию, то старший инспектор архимандрит Александр (Тимофеев), будущий ректор МДАиС, как-то раз меня спросил: «Что нужно сделать для того, чтобы наша духовная школа двинулась вперед в своем развитии?» Я ответил, не задумываясь: «Нужно пригласить профессоров из университета». «Пиджачников?» «Да, пиджачников». «Ну, пиджачники — это не то».

В семинарии мне стало понятно, что таким, как я, в духовных школах места нет: у меня уже было трое детей, поступить на очное отделение мне удалось только чудом, но долго учиться я не мог — надо же семью кормить. И на заочное отделение я поступить не мог, потому что туда принимали только клириков. Путь к получению сана был закрыт для зрелых, целеустремленных людей, которые серьезно выбирают путь священнического служения.

Поэтому наш институт на начальном этапе был ориентирован на вечерников, которые жили в Москве, стремились к священству, но не могли получить образование без отрыва от работы. Именно такие люди шли к нам в первые годы. Духовные школы тогда не смогли разобраться в ситуации и расценили нашу инициативу как «конкуренцию». На самом деле у нас был разный контингент. Туда шла неженатая молодежь, а к нам шли прежде всего семейные люди. И мы на самом деле друг другу не мешали.

Кроме того, было ясно, что в начале 1990-х настало время, когда Церковь должна заняться молодежью. Об этом незадолго до своей смерти, в 1983 году говорил отец Всеволод Шпиллер: «Скоро советская власть рухнет и в храмы хлынет молодежь. А кто ее будет встречать? Встречать ее у нас некому...» Молодежь действительно хлынула в Церковь, и самое главное место, где нужно работать с молодежью,— это образовательные учреждения, школы и вузы.

Если говорить о достижениях, то, пожалуй, одним из самых важных результатов нашего университета стало осознание необходимости лицензирования и аккредитации образовательной деятельности Церкви и разработка поликонфессиональных образовательных стандартов. Это было серьезной частью большой работы по легализации церковной жизни в современной России. Сегодня многим это кажется очевидным, но в начале 1990-х ситуация была принципиально иная. Не без труда, но всё же удалось наладить диалог с Министерством образования России и узаконить православное образование как таковое.

Слава Богу, в Церкви нашлось много замечательных преподавателей. Первые годы они трудились практически бесплатно. Не было денег, не было помещений. Хочется всем труженикам того героического периода — совершителям этого подвига выразить свой восторг и искреннюю благодарность за всё то, что было сделано общими силами. Это было живое церковное дело.

Конечно, не секрет, что даже внутри Церкви сначала нашлись люди, которые смотрели на нас с подозрением. Они думали, что институт затеяли какие-то авантюристы, которые хотят всё менять и «обновлять». Но оказалось, что наша деятельность крайне необходима и востребована не только в столице, но и на периферии. К концу 1990-х «филиалы» института открылись в 13 епархиях. Первым открылся «филиал» в Екатеринбургской епархии. Эти 13 пунктов обучения очень много дали для развития епархиальной жизни. В епархиях, где не могли найти ни одного человека для работы в отделе религиозного образования, благодаря филиалам такие люди появились и стали своего рода закваской. Многие стали работать в открывающихся духовных семинариях, а после утверждения конфессионального стандарта стали создаваться кафедры теологии. Сейчас в России действуют более 40 кафедр православной теологии, причем большая часть — в государственных университетах. Значит, подготовленные в ПСТГУ кадры пригодились.

Активная кафедра теологии способна значительно повлиять на духовную атмосферу всего университета, как показал наглядный опыт целого ряда губерний. Это настоящая и плодотворная миссионерская работа. За годы своей деятельности университет выпустил примерно 3,5 тыс. выпускников, из которых сейчас уже более трехсот служат в священном сане, организовал и провел силами преподавателей и студентов порядка ста миссионерских поездок в отдаленные регионы России, множество трудовых лагерей, конференций, кратковременных курсов, выездных лекций и т.п. Подготовлены и изданы около тысячи наименований научных книг, учебников, учебно-методических пособий, исторических исследований. Вкомпьютерной базе данных, созданной Н.Е.Емельяновым, собраны материалы более, чем о 33 тыс. пострадавших за веру во время гонений. Ссамого начала жизни университета работают факультет церковных художеств — большая иконописная школа и факультет церковного пения. Можно многое еще перечислять, но особенно хочется отметить периодический рецензируемый «ВАКовский» научный журнал «Вестник ПСТГУ», добротные кандидатские и докторские диссертации, наконец, ежегодный цикл олимпиад и конкурсов, проводимых ПСТГУ. Общероссийская олимпиада по православной культуре в этом году охватила около ста тысяч школьников.

Кардинально изменилась и ситуация в целом, и контингент учащихся. Теперь в университет поступают выпускники школ, доля вечерников заметно уменьшилась, хотя количество остается примерно прежним. Если раньше все студенты мужского пола хотели стать священниками, а женщины — работать в храмах, то теперь учащаяся молодежь определяется не так быстро. Они хотят быть православными и получить хорошее образование. Им нужен широкий спектр возможностей. Мы пошли по пути увеличения количества специальностей и направлений, повышая одновременно уровень образования, сейчас в университете студенты учатся на десяти факультетах.

С другой стороны, нам удалось возродить ПСТБИ — Православный Свято-Тихоновский Богословский институт, имеющий организационно-правовую форму «религиозная организация». Он существует вместе с негосударственным образовательным учреждением ПСТГУ как высшая пастырская школа — духовная школа для тех, кто нацелен на рукоположение в священный сан. Такие выпускники будут получать сразу два диплома: университетский государственного образца и диплом духовной школы, свидетельствующий о подготовке к принятию сана.

Ребенок не может родиться без ущерба за шесть месяцев, требуется девять. Инаследие ХХ века не может быть преодолено мгновенно. Это касается и сознания людей, и правовой базы, и образовательного уровня внутри Церкви.

Хотелось бы, чтобы в Церкви серьезнее осознавали необходимость образования. У нас иногда думают, что хорошее образование не особенно нужно: «Что я, буду с бабками по-английски разговаривать?» К сожалению, такого рода аргументы до сих пор, хотя уже и реже, но приходится слышать. Но в наше время без культуры, без образования невозможно быть миссионером, а ведь Церковь должна выполнять заповедь: идите, научите все народы (Мф. 28, 19). Священник должен быть носителем подлинной культуры, и не только священник. Нужно, чтобы верующие люди могли работать на любой работе. Только так можно будет разрушить стену между Церковью и обществом. Общество должно видеть, что Церковь не дремучая тайга. Наоборот, она сокровищница культуры, хранительница всего самого лучшего. Тогда откроется новая страница в жизни нашего народа. Скорее бы это понимание приходило в нашу жизнь!

И очень хочется, чтобы меньше было подозрительности. Недоверие является тяжелым наследием советского прошлого. Многие помнят, как еще недавно люди были склонны везде видеть тайных агентов КГБ: всё прослушивается, везде подсматривают, все доносят. Подозрительность и недоверие друг к другу — это зло, которое больно ранит, несет в себе разрушительную энергию. Разве мы, русские, не имеем права быть талантливыми, умными, самостоятельными? Если делается что-то хорошее, то это обязательно должно быть чужим? Почему к хорошему всегда должно быть подозрительное отношение?