Он так уж добр, что дай ему волю, так он все тятинькино наследство в орешек сведет!

«Однажды, — рассказывает он, — пришлось архимандриту Макарию, по особому случаю, служить (не помню в какой праздник), обедню за чертой Афона[139] на ватопедской башне.

Башня эта, служившая когда-то крепостью для защиты монашеских берегов, теперь имеет значение простого хутора или подворья какого-то, принадлежащего богатому греческому монастырю Вотопед.

В башне есть очень маленькая и бедная домовая церковь. В ней-то и совершил Макарий литургию в сослужении молодого приходского греческого священника из ближайшего селения Ериссо...

Он с молодым священником, приглашенным для совмествного с ним служения, не только обошелся как нельзя ласковее, но даже на прощание подарил ему для его приходской церкви очень красивые и совсем новые воздуха белого глазета с пестрым шитьем. (О. Макарий привез их с собою, зная, до чего убога церковь на этой заброшенной башне - Высказывания).

Когда, по окончании обедни, мы сели — он на мула, я на лошадь свою и поехали обратно в Русик о. Макарий сам сознался мне в этом добром деле своем, ничточжном, конечно, по вещественной ценности, но очень значительном по нравственному смыслу, (ибо это был дар святогорца представителю враждебного святогорцам селения).

Отец Макарий сказал мне с тем весельем и сияющим умом и добротой — выражением лица, которое я так любил.


«— Мне уж и его бедного (т. е. молодого священника - Высказывания о жизни) захотелось утешить. Пусть и он повеселее уедет домой»...

В словах о. Макария обращенных ко мне, когда мы тронулись в путь, — мое, и без того так сильно расположенное к нему, сердце прочло столько живой и тонкой любви, что мне захотелось тотчас же поцеловать его благородную руку!

И будь мы одни, без свиты, я, наверное, и сидя верхом сделал бы это. Да, меня восхитило это трогательное движение его сердца, но не так взглянул на дело, общий нам обоим, суровый и великий наставник.


Когда, вернувшись в Русик, я пришел в келью к Иерониму он сказал мне при самом архимандрите:

«Отец Макарий-то видели? Воздухи подарил священнику! С какой стати раздавать так уж щедро монастырское добро и кому же: врагу афонского монастыря!»

Отец Макарий сначала молчал и улыбался только, а потом сказал что-то, не помню, до этого дела вовсе не касающееся и ушел. Оставшись со мною наедине, о. Иероним вздохнул глубоко и сказал:

«Боюсь я, что он без меня все истратить. Он так уж добр, что дай ему волю, так он все тятинькино наследство в орешек сведет!»

Я, разумеется, стал защищать о. Макария и мне было немножко досадно на старца, что он вместо того, чтобы разделять нашу небольшую духовную радость, охлаждает ее практическими соображениями.

На возражения мои отец Иероним отвечал мне кратко и серьезно, с одной из тех небесно-светлых своих улыбок, которые чрезвычайно редко озаряли его мощное и строгое лицо и действовали на людей с неотразимым обаянием. Он сказал мне так:

«— Чадочко Божие, не бойся! Его сердца мы не испортим... он уж слишком милосерд и благ. Но ведь игумену сто лет; я тоже приближаюсь к разрешению моему, — ему скоро придется быть начальником, пасти все это стадо... И где же? здесь на чужбине!

Само по себе — оно и хорошо, что он эти воздухи подарил, и вы видите по жизни наших монахов, что им самим-то ничего ненужно. Но монастырю средства нужны. И отца Макария надо беспрестанно воздерживать и приучать к строгости в жизни. Он у нас „увлекательный“ человек».

Так сказал старец...

Источник:

Он так уж добр, что дай ему волю, так он все тятинькино наследство в орешек сведет!