Главная
Монах Симеон Афонский
Написать икону на Афоне
Заказать поминание на Афоне
Новости
Стихи
Тексты
Переводы
Библиотека
Галереи
Иконы Афона
Поездка на Афон
Паломничество Афон
Монастыри Афона
Что такое Любовь?
Богатство?
Старец
Видео
Аудио
О проекте
Написать письмо
Все комментарии
Молитва
Карта сайта
Поиск
Сегодня
2 октября
Святогорские Панигеры: прп. Герасима Кефалонитского - монастырь Святого Павла

Афон

 
информационный портал Святой Горы Афон. Все об Афоне. Исторические описания Горы Афон. Советы о том, как организовать поездку на Афон, и отчеты о путешествиях. Паломничество на Афон: карты Афона, описания монастырей, троп и советы для самостоятельных путешественников. Рассказы о старцах Афона и афонских монахах. Переводы рукописей и Житий афонских святых. Фото и иконы Афона. Поучения, притчи и стихи монахов Афона, старцев и святых. Богословские статьи. Смотрите: Новые статьи на портале
Присоединяйтесь к нам в группе ВКонтакте-1 ВКонтакте-2 Instagram и Telegram и facebook group, на странице facebook web в на канале Youtube также в zen.yandex. и получайте расширенный контент в Patreon. Рекомендуем сайты: Высказывания о духовной жизни - Жития, притчи старцев
В НАЧАЛО / НОВОСТИ / НЕИЗВЕСТНЫЕ СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ АФОНА / П. ТРОИЦКИЙ. РУССКИЕ КЕЛЛИОТЫ НА АФОНЕ ПО МАТЕРИАЛАМ АРХИВА ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ - ЧАСТЬ II. ИЕРОСХИМОНАХ ФЕОДОСИЙ (КАШИН). КЕЛЛИЯ СВТ. ИОАННА ЗЛАТОУСТА
П. Троицкий. Русские келлиоты на Афоне по материалам Архива Внешней Политики - часть II. Иеросхимонах Феодосий (Кашин). Келлия свт. Иоанна Златоуста

 

 

П. Троицкий. Русские келлиоты на Афоне по материалам Архива Внешней Политики

Русские келлиоты на Афоне по материалам Архива Внешней Политики. Иеросхимонах Феодосий (Кашин). Келлия свт. Иоанна Златоуста

 

 

Иеросхимонах Феодосий (Кашин) 

 

О. Феодор (Кашин) прибывает примерно в тоже время, чуть попозже в Иерусалим. До этого он жил здесь, правда неясно сколько лет ибо его жизнеописания фантастичны, но поле изгнания с Афона, Иерусалим остается единственным местом на Востоке, где он может жить. Он служит даже с Патриархом, не говоря уже о тогдашнем начальнике миссии. Его мало кто здесь знает, но видимо он обладает невероятным обаянием, ибо никто не задается вопросом кто он и откуда, почему решил сюда окончательно перебраться. Он же родом из Пермской губернии и значительный срок уже живет в келлии Положения Пояса Богородицы на Афоне. Самое удивительное, что досюда не дошли даже отголоски гигантского афонского сигнала, о котором писали многие Константинопольские газеты. Дело в том, что этот монах попытался провести на Святую Гору девушку-казачку именем Татьяну, но был разоблачен еще в порту Дафни. После чего он был запрещен в служении и изгнан с Афона, и теперь ничто же сумняшеся служит с иерусалимским Патриархом. Каждый немного знакомый с каноническим правом знает, что клирик дерзнувший служить под запрещением подвергается извержению из сана. Но всех и Патриарха, и консульство в первую очередь волнует другое: оказывается упомянутый монах производит незаконные сборы и пишет воззвания к жертвователем и только в последнюю очередь, то, что он, находясь под запрещением, продолжает совершать богослужение. Патриарх Иерусалимский, конечно, воспрещает ему далее служить, но и только. Он не обращается к Константинопольскому Патриарху и не требует его извержения. А по поводу о. Пантелеймона идет активная переписка с Константинополем, его атакуют и на Афоне, и в Иерусалиме. Почему он, не совершивший никакого преступления, подвергается такому тщательному преследованию? Очевидно, что всех смущает его несгибаемость и активная позиция. Тот же, кто ведет себя не благочестиво, даже полезен: он выставляет русское монашество не в лучшем виде. Конечно, иеромонах вовсе не такой монстр, каким его пытаются представить греки. Вообще, это личность, к разгадке которой подойти нелегко. Несомненно, он почитаем нашим народом как святой, но афонско-иерусалимская часть его жизни совсем иная, хоть о. Феодосий, повторяю, не ведет аморальный образ жизни, но все время попадает в какие-то истории. То его арестует петербургская полиция, то «консульство выясняет, что «это мастеровой окружил себя доверившимися ему женщинами разного возраста. Собирал с них за вечное право жительства в богадельне значительные суммы, посылал воззвания». Эти воззвания требуют к себе внимания. То он пишет, что приобретет на собранные деньги земельный участок в Иерусалиме, то он уже строит там какой-то дом для богадельни будто бы при содействии и покровительстве Генерального Консульства (о чем это учреждение не знает). Поражает количество этих воззваний, да и безграмотность текста тоже. Оформление тоже удивляет: о. Феодосий перед Градом Иерусалимом. Конечно, многое тут достойно внимания. Зачем, например, нужна богадельня для русских женщин в Иерусалиме. А лучше всего получив духовную радость от посещения святых мест вернуться обратно в Россию. И там на Родине можно просто поступить в монастырь можно просто поступить в монастырь

Нескромно печатать себя на этих воззваниях, да и противно монашескому смирению буквально выколачивать деньги из соотечественников. Но это можно отнести к отсутствию духовного окормления, недостаткам духовной жизни. Отсюда и стремление с благими целями находится не на Афоне, а в крупных городах, создавать женские общины. Хотя не следует предполагать за этим чего-то недостойного, но следует понять, что монах, удалившись на Афон, на которой запрещен доступ женщинам, считает одной из целей своей духовной жизни окормление представительниц слабого пола вне Афона. И это до добра не доводит. Не довело и о. Феодосия. 11 декабря 1910 он был вызван в Генеральное консульство, где ему задали некоторые вопросы, и был составлен следующий протокол. Из него мы узнаем, что он уроженец Пермской губернии, Верхотурского уезда, станции Нижний Тагил, мастеровой, выехал с Родины в 1889 году в Иерусалим, где и был пострижен в монахи при Иверском монастыре, в 1897 году был рукоположен в иеромонахи архиереем Нилом, а Афон он покидал на короткие сроки, выезжая в Россию и Иерусалим. Однажды лет пять назад он возвращался из Константинополя на Афон на пароходе «вместе с русско-подданной Татианой». По приезде на пристань Афона заметил ей, что женщин на Афон не пропускают, но она, будучи в мужском костюме, настаивала и высадилась на пристань, где, однако, узнали, что она женщина и задержали, отправили через 3 дня обратно. Он же пробыл три недели на Афоне и вследствие неприятности из-за этой истории, выехал в Константинополь, где ему сообщили, что священнодействовать временно ему запрещено. Тогда он выехал в Россию. В протоколе говорится, что в этом месте поправившись, Кашин заявил: «о запрещении мне священнодействовать узнал по возвращении из России». О. Феодосий чрезвычайно мягко описывает реакцию греческих монахов на этот случай. В действительности же история эта имело мощнейший резонанс[i]. Описание же его кажется правдивым. Общаясь много с женским полом, он перешел некую грань и, видимо, в душе этой Татьяны возникла сильная страсть, такая сильная, что не могла не отразиться и в душе самого о. Феодосия. Она не может его оставить и решается на безумный поступок, он же мнивший себя духовным наставником женской общины, не может ей противостоять и вот возникает ужасная история. У дурных языков, конечно, возникают другие, более пошлые версии, которые подхватываются греческими монахами ослепленных ненавистью к русским.

О. Феодосий пытается показать, что он вовсе не так много времени проводил вне Афона, как это пытаются представить. Видна и хитрость Феодосия ‑ он хочет доказать, что узнал о запрещении только с большим опозданием. После визита в Россию, он приехал в Иерусалим и поселился на частной квартире. Явился к Патриарху в феврале 1908 года и испросил у него разрешения священнодействовать, ничего не рассказав об афонской истории и запрещении. Интересно, что тут патриарх бдительности не проявил, не заявил, что афонский монах должен жить на Афоне. Удивительно и легкомысленное отношение о. Феодосия к каноническим правилам: под запретом поехать служить в другую Поместную церковь.

 В 1911 году снова всплыло дело О. Феодосия. Почему? «Блаженнейший Дамиан в последнее время осведомившись о том, что названный монах проводит незаконные сборы, публикации, воззвания и строит дом для учреждаемой богадельни и, узнав, о запрещении наложенного на монаха Феодосия Вселенским Патриархом Иоакимом, уведомил Генеральное Консульство, что он вынужден запретить ему служение и здесь»[ii]. Возникает вопрос: что более взволновало патриарха Дамиана? Что у него служит в течение трех лет монах, находящийся под запрещением или незаконные сборы и богадельня? Не из-за этой ли богадельни он «вдруг» узнал о запрещении. Сам о. Феодосий уверял, что в 1908 году через полчаса после прибытия в Иерусалим отправился в Константинополь и получил разрешение в служении. Но, тут надо верить на слово, потому что, очевидно, указа или документа он не получил, ведь когда иерусалимский патриарх получил письмо от Константинопольского патриарха о запрещении о. Феодосия, последний совершенно напрасно обратился вновь в Константинополь, и результатам кампании был выслан из Иерусалима. В обращении патриарха Дамиана в консульство говорилось и о том, что о. Феодосий прикрывается именем Императорского Генерального Консула, будто бы содействовавшего ему в учреждении богадельни. Вследствие этого о. Феодосия и вызвали в консульство для объяснения и таким образом, мы получили скудные, но достоверные сведения об этой легендарной личности. По поводу богадельни, находившейся на Елеонской горе о. Феодосий показал, что она построена на средства, присланные его сестрой (1000 руб) и средства благотворителей, присылаемые из России, и называлось «богадельней для нищих» и архимандрит Леонид начальник миссии одобрял это начинание. Четыре месяца назад Феодосий даже подал бумагу о желании передать Богадельню после своей смерти Духовной миссии, но  разрешение на устройство богадельни он не получил. В доме на тот момент проживало семь женщин от 35 до 70. Все они ранее жили на частных квартирах и обеспечивали себя своим заработком. Все эти женщины внесли на устройство богадельни личные средства. Причем суммы совсем разные от 25 рублей до 900. Две женщины не смогли вообще ничего вложить. Паспорта этих лиц хранились у о. Феодосия. Вывод посольства был однозначен: «Личности, подобные Феодору Кашину безусловно позорят русское имя» и как следствие телеграмма от 2/15 февраля 1911 года: «предписать статскому советнику Круглову распорядится о выдворении в Россию вышеупомянутого Феодора Кашина». Вывод, конечно, суров. Можно сказать, что Кашин не думает о последствиях, совершая те или иные поступки. Создает богадельню для женщин, что для монаха тогда было не очень обычно. Впрочем, сегодня этим никого не удивишь. А тогда даже дипломаты считали такое предприятие недостойным. Сегодня все собирают пожертвования, где им вздумается, не спрашивая разрешения у церковной власти, а тогда надо было не только испросить благословение, но и отчитаться о них по специальному журналу. И далеко не все пользовались абсолютным доверием были и те, которые попадали в список неблагонадежных. Не очень скромно было и рассылать тысячами свои фотографии на фоне Святого града даже во имя лучших целей. И, наконец, недопустимая мягкость видеть, что, как теперь говорят духовное чадо женского рода, облачившись в мужской костюм, ступает на афонскую землю. Видеть и не смочь остановить. С легкостью нарушать каноны и терять благоговение. Сегодня многие священники пользуются специальными серебряными чащами, позволяющими причащать больных не только телом, но и кровью. Они завинчиваются и ни одна капля Крови не прольется. Точно так же она не прольется, если кровь налить в простой чистый пузырек. Но пузырек это не чаша… Архимандрит Леонид видел, как о. Феодосий разливает Святую Кровь по пузырькам, чтобы причащать женщин в богадельни, но почему-то никогда не останавливал его.

Для нас простая и понятная цепочка: сначала монах заботиться об окормлении женщин, об их жизни и пропитании, считая, что достиг полного бесстрастия. Затем ввязывается в финансовые дела и занимается саморекламой. После теряет благоговение, и Святые Дары приносит этим женщинам в пузырьках. И вот не может остановить воспылавшую страстью молодую девушку, следующую за ним на Афон. И, наконец, самое страшное в этой цепи преступление: игнорирует запрещение в священнослужении и подлежит по каноническим правилам извержению из священного сана. И, видимо, все это было хорошей наукой для о. Феодосия, потому что во второй части его жизни, его уже почитали как человека святого…

Самое страшное, что современный человек чаще всего не имеет представления об этой цепочке событий, и одни будут доказывать абсолютную чистоту отца Феодосия, и для того украсят его жизнь почти стопятидесятилетней продолжительностью, прибытием на Афон в трехлетнем возрасте и так далее, другие, уцепившись за факт с переодеванием казачки Татьяны, будут доказывать, что он негодяй от самого своего рождения и, конечно же, до самой смерти. Мы же остановимся на промежуточной версии: тяжела для человека борьба со страстями, и в ней бывают и победы, и поражения.

Был еще один неприятный факт в жизни о. Феодосия, и опять из-за его беспечности. О. Феодосий был замешан в деле некого русско-подданного Чебыкина, который позволил себе разные неблаговидные поступки. О. Феодосию он пообещал выхлопотать разрешение в Патриархии на освящение церкви в доме в Галате. Когда дело открылось, то по решению Генерального Консула, Чебыкин был арестован, а о. Феодосию было предложно во избежание соблазна уехать на Афон (предписание от 18 декабря 1897 года). Чебыкин обманул о. Феодосия, представившись родственником поверенного в делах в Константинополе и воспользовавшись легковерием афонского монаха, взял у него деньги за содействие в деле постройки церкви. При разбирательстве дела выяснилось, что иеромонах лично не был посвящен в истинные замыслы Чебыкина. Такое ерундовое недоразумение, но весьма характерно, что оно произошло с о. Феодосием. Но вот оно уже обрастает догадками, версиями дипломатической перепиской. И вот солунский Генеральный Консул А. Гирс, к слову, особого уважения в отличие от многих русских дипломатов к афонским монахам не испытывавший, заявляет, что о. Феодосий был выслан из Константинополя на Афон «за неприличное поведение и недостойные его сана поступки».

Еще язвительнее выразился А. Ф. Шебунин, впоследствии Генеральный консул: «Желательно, чтобы весь остаток дней он провел бы в молитве и посте, и на здешние соблазны не приезжал: со  своим бесспорным схимонашеством он представляет собою ходячее кощунство»[iii].

Из отрывка письма неизвестного к А.В. мы узнаем несколько другое мнение: «Худого за ним я не знаю ничего и ему следовало бы исходатайствовать получать деньги, я уже говорил г. Гирсу о нем, «что он готов дать часть своих денег (г. Успенскому даже обещал уже половину отдать на школу)… Но необходимо обязать его не рассылать целыми мешками корреспонденции воззваний, а довольствоваться немногим, в противном случае будет она и опять приостановлена, а если он обещает это, тогда пусть ему исходатайствуют оную»[iv].

Пристальный интерес к отцу Феодосию, возник, когда он сменил на посту о. Иоанникия Литвиненко. Дело в том, что предшественник о. Феодосия попал в число неблагонадежных и келлии было запрещено получать из России пожертвования. В 7-ом номере Церковных ведомостей, изданных Святым Правительствующим Синодом на 62 странице в сообщении от 17 февраля 1896 года говорится: «Хозяйственное отделение Святейшего Синода получило пожертвование на монастырь и келлии, и деньги вышлет в распоряжение Вашего Высокопревосходительства для раздачи по принадлежности за исключением неблагонадежных келлиотов»[v]( имена приводятся). В 1876 году о. Иоанникий Литвиненко, купив на собственные средства старую келлию у Иверского монастыря, отделал её, выстроил церковь. Паломники видели ее бедность и жертвовали. И о. Иоанникий построил дом и в Константинополе для паломников. Когда о. Иоанникий умер, его наследник активно взялся за дело, дабы пожертвования смогли доходить до келлии. О. Иоанникий попал в первый раз под «синодальное запрещение» уже в 1888 году. С тех пор утекло немало воды, да и келлии нужны были деньги и о. Феодосий стал методично писать письма в посольство, дабы оно походатайствовало перед Синодом. Надо сказать, посольство отнеслось к этому вопросу со всей ответственностью и не спешило сообщать в Петербург. Оно всестороннее изучило вопрос. Тут и вспомнилось дело Чарыкина и все прочее. Но в конце концов дело получило справедливое разрешение и келлия смогла принимать пожертвования[vi].

 

 

 

 

Опять о. Пантелеймон 

 

В 1912 году Первый департамент Министерства Иностранных Дел отвечал посольству в Константинополе относительно ходатайства о. Пантелеймона об устройстве новой обители на месте приобретенных им развалин древней лавры св. Харитона, что запрос был переправлен в канцелярию Обер-прокурора Святейшего Синода. И оттуда на сей запрос был получен ответ, что Высочайше было одобрено предложение Святейшего Синода отклонить это ходатайство[vii]. Причина объясняется в отношении Канцелярии Обер-прокурора от 23 Января 1912 года: по решению Синода о. Пантелеймону предложили пожертвовать эти развалины и два земельных участка Русской Духовной Миссии в Иерусалиме, «для восстановления на них обители в память Харитона Исповедника на указанных Святейшим Синодом основаниях»[viii]. В случае согласия о. Пантелеймона Синод обратился бы за благословением к Иерусалимскому патриарху на создание мужской обители в ведении Духовной Миссии. Обращение уже лежало на столе в посольстве, но, запросив об этом о. Пантелеймона, как собственника участка, был получен отказ. Свой отказ о. Пантелеймон обосновал тем, что считает совершенно излишним для создания обители жертвовать приобретенный им участок, так как Миссия и так обладает необходимыми землями и средствами для создания такой обители, но, к сожалению, не проявляла желания ее создавать. Но о. Пантелеймон согласен участвовать в создании обители под руководством Миссии, но на некоторых условиях. Планировалось восстанавливать монастырь на средства афонской келлии Честнаго Креста, дальнейшее же ее обустройство должно было осуществляться на собственные средства или в случае необходимости с помощью опять же келлии Креста. В смысле внутреннего устройства о. Пантелеймон предполагал, что она будет подчиняться собору старцев во главе с её настоятелем-архимандритом, начальником духовной миссии, и наместнику из числа братии пустыни преподобноисповедника Харитона. Братия же пустыни должна была набираться и пополняться из числа афонской братии и из русско-подданных по усмотрению собора старцев и настоятеля. Но что было особенно важно для священного синода и чиновников, что о. Пантелеймон хоть и соглашается на подчинение обители начальнику миссии, но от собственности на землю и развалины не отказывается. Очевидно, что собственность для них была важнее, чем руководство миссии. Кроме того неясны были полномочия настоятеля и духовного совета старцев. По крайней мере, точно уж абсолютная власть Синода, пусть через посредство начальника миссии обеспечена быть не могла. По документу, заверенному в русском Генеральном Консульстве после смерти иеросхимонаха Пантелеймона обитель должна была перейти в собственность афонского братства. Устройство же пустыни должно было сделано по следующим принципам, изложенным о. Пантелеймоном:

«1. Возобновляющаяся обитель на развалинах древней Фаранской лавры преподобного Харитона Исповедника в Палестине, открывается под названием пустыни преподобного Харитона Исповедника, которая соблюдает общежительный устав Афонских монастырей.

2. Пустынь преподобного Харитона в Палестине строится на средства Обители Св. Креста на Афоне, дальнейшее же расширение пустыни производится на собственные средства ее с материнской помощью обители Св. Креста на Афоне.

3. Пустынь Преподобного Харитона в Палестине подлежит в отношении поведения ее братии наблюдению, покровительству и защите начальнику Русской Духовной Миссии в Иерусалиме, а в отношении внутреннего её строя и хозяйственной части Собору старшей братии во главе с своим настоятелем и с представителями одного из членов Русской Миссии

4. Настоятелей новая обитель получает с Афонской обители Св. Креста по выбор братии. Этот порядок должен быть неизменен по крайней мере по отношению к трем первым настоятелям обители и в последующее время братия пустыни Пр. Харитона выбирает настоятелей исключительно из своего братства с согласия начальника духовной миссии в Иерусалиме, а он уведомляет Святейший Синод.

5. Братия в составе новой обители преподобного Харитона определяется из Афонской обители Св. Креста, кроме того принимаются Настоятелем обители пр. Харитона в число братства и из других мест по исключительно русского происхождения, численность определяется, сколько позволят держать братства средства Обители.

6. Если кто либо из братии Обители преподобного Харитона, по необходимости окажется не достойным его звания, то таковой, по отношению Настоятеля Обители с начальником Русской духовной миссии в Иерусалиме немедленно удаляется из Обители; (в соответствии сему в Обитель эту отнюдь не допускаются; ни те лица, которые подвергнутся епархиальным начальством монастырскому подначалию, ни те, которые приговором светского суда присуждаются к заключению или епитимьи в монастырь).

7. О пострижении и рукоположении братии Обители преп. Харитона должны  представляться Настоятелем Обители письменные прошения с надлежащими документами начальнику Русской Духовной Миссии в Иерусалиме и с одобрения последнего препровождаться на утверждение в Святейший Синод.

8.  В случае смертных обстоятельств и невозможности дальнейшего пребывания на Афоне братство Обители Св. Креста получает убежище в Палестине, в силу духовной связанности сих двух обителей и в таковом случае настоятель обители Св. Креста по согласию Начальника Русской Духовной Миссии в Иерусалиме и с разрешения Святейшего Синода вступает в управление Пустыней Св. Харитона, а настоятель сей последней делается его наместником.

9. Сведения о расходных суммах в конце года, представляются на рассмотрение Начальника Русской Миссии и им препровождаются в Святейший Синод.

10. Продать принадлежащую пустыни преподобного Харитона землю никто не может помимо Русскаго Святейшего Правительствующаго Синода, точно также и овладеть землею в случае упразднения пустыни».[ix]

По всем этим причинам Синод отклонил прошение о. Пантелеймона о содействии в устройстве на участках у источника «Айн-Фара» в Палестине пустыни во имя преподобного Харитона Исповедника». Таким образом, послание Синода к патриарху Дамиану было задержано и возвращено в Петербург. О. Пантелеймон ознакомился с предложениями Синода 12 мая, а в конце мая Н.В Кохманский предоставил посольству доклад о своей поездке на Афон. Ездил он туда, в основном, по делу О. Пантелеймона и составил (что свойственно было этому чиновнику) подробнейший и основательнейший доклад, который имеет смысл привести здесь целиком.

«Милостивый Государь Михаил Николаевич! Во исполнение поручения Вашего Высокопревосходительства по прибытии на Афон я отправился на в Каракальский монастырь для окончательного улаживания пятнадцатилетнего спора между этим греческим монастырем и подведомственной ему русской келлией Воздвижения Креста.

Как известно, основанием всех раздоров служит то обстоятельство, что названный монастырь, передав сказанную келлию иеросхимонаху Пантелеймону по обычному контрактному акту (омологии), то есть преемственно на три поименованных лица, впоследствии добровольно выдал Пантелеймону дополнительную омологию, признав келлию принадлежащей 16-ти лицам, без указания их имен. Это было нарушением Афонских уставов и обычаев, и поэтому произвело переполох как в Протате, так и в Патриархии».

Ясно, что делалось это за мзду. Скорее всего был план сначала получить деньги за такую омологию, а потом ее просто отобрать используя и властные структуры. Так им образом, и все бы осталось в порядке и деньги получили. «Восстановление справедливости» происходили повсеместно и чаще всего русские не оказывали никакого сопротивления.

«О. Пантелеймону было предписано возвратить Каракаллу вторую омологию, как незаконную, на что он категорически отказался, говоря, что монастырь выдал ему этот документ добровольно, получив с него плату, и должен был знать, что законно и что нарушает обычай, на нем же Пантелеймоне лежит забота о благе его келлии и он не может отказываться от упомянутого акта расширяющего права последней.

Со стороны Протата и Патриархии последовало постановление о признании второй омологии ничтожной. Однако им оставалось несомненным, что юридически акт этот, в случае гражданского процесса, не потерял свей своей силы, как права, приобретенные за деньги; против Пантелеймона и его келлии было произведено несколько нападений с целью устрашить упорных русских монахов и насилием отнять опасный документ. Пользуясь энергичной защитой Императорского посольства, келлия не пострадала, а для сохранения упоминаемых важных документов Пантелеймон привез их в Константинополь и сдал на хранение в Посольство. С той поры неистовство греков дошло до высшей точки; на келлию со стороны Каракалла было произведено настоящее вооруженное нападение, с успехом отбитое, со стороны же Патриархии последовало наложение на Пантелеймона запрещение священнослужения».

Но в турецких судах эта омология имела бы силу, и тут нашла коса на камень. Что делать? Попытка восстановить «справедливость» силою нашла отпор. А «древние законы», которые выдумывали защитники прав Афона или даже которые по какой-то нелепости существовали о. Пантелеймону было наплевать. Он хорошо понял ситуацию: я заплатил и не могу поступиться благополучием келлии. Когда стало ясно, что силою ничего не решить подключилась Патриархия, которая с самого начала вероятнее всего была в курсе. Единственный момент, где власть могла воздействовать на о. Пантелеймона было его запрещение в священнослужении. Конечно, такое запрещение было незаконно, но для достижения цели все способы хороши, очевидно, тогда и монашество и церковные власти придерживались такого мнения. Грекам важно было защищать свои национальные устои, а русским осваиваться на Афоне. Воздвиженскую келлию без колебания поддержали русские власти. Очевидно о. Пантелеймон пользовался у них полным доверием. Поэтому русское консульство стало посредником в урегулировании конфликта.

«Ныне, когда сам Каракальский монастырь утомился от бесплодной борьбы, а патриархия принуждена была благодаря представлению Императорского Посольства, сложить с Пантелеймона запрещение, настал благоприятный момент для примирения сторон. Это тем более важно и для русских, что записанные в основной омологии два лица, после Пантелеймона, один умер, а другой выбыл с Афона, сам Пантелеймон стар и болезненен, за смертью же его келлия, но строгому смыслу Афонского устава, должна была бы возвратиться во владение монастыря, тут то и проявилось бы значение второй омологии, но для русских монахов отстаивать свое существование в турецких судах было бы делом нелегким, грекам же это оказалось бы опасным, так как, в случае признания силы второй омологии, они являлись бы сами нарушителями своего афонского устава и создателем губительного для монастырей прецедента».

 Каракальский монастырь не смог справиться с келлиотами ни нападением, ни простым покушением на жизнь о. Пантелеймона. Запрещение пришлось патриархии снять, как не имевшее серьезного обоснования. Осталась только возможность использовать возраст о. Пантелеймона. Он был стар, а два его ученика записанные в омологию, и признаваемые монастырем по тем или иным причинам выбыли из монастыря. Это оказалось единственным узким местом в жизни келлии. Если бы старец умер, то келлия с большой братией автоматически перешла бы в ведение монастыря по действующим афонским законам. Кохманский считал, что признание второй омологии было бы губительным для афонского устава и получивших согласно ему фактически неограниченную власть монастырей.

«Этим и объясняется, что обе стороны ныне охотно идут на примирение, в основу коего кладется выдача монастырем новой омологии, наиболее благоприятного для келлии типа, так называемой лаврской, в коей записываются хотя также три лица, но с нарочитой оговоркой, что по выбытии одного из них монастырь записывает новое третье, так что преемственность владения обеспечивается на неопределенное время. Взамен этого Пантелеймон соглашается возвратить Каракаллу обе прежние омологии, хранящиеся в посольстве.

Переговоры эти в январе сего года приняли вполне определенную форму, как видно из отчета командированного на Афон Титулярного Советника Серафимова от 25 января, препровожденного в Императорское Посольство при донесении Генерального Консула в Солуни от 27 того же января за № 44. Вследствие сего я, имея с собою вышеупомянутые документы келлии, обратился к игумену Каракальского монастыря с предложением окончить дело к обоюдному удовлетворению. Однако общеизвестный на Афоне дух недоброжелательства греков к русским не позволяет греческому управляющему монастырю снизойти до уступки подчиненной ему келлии без некоторых ещё, хотя бы второстепенных препятствий. Таким являлось теперь нежелание записать в омологию старшего ученика Пантелеймона, иеромонаха Геннадия, чему, однако, монастырь не может привести маломальских серьезных причин».

Кохманский здесь говорит об общем духе недоброжелательства греков к русским. То есть плохое отношение греков к русским было общепризнанным и всем очевидным. Причина, думается не в богатстве русских (собственно, богатство складывалось из средств простого русского народа, который был верующим и готов был отдать последнюю копейку на святыню) и не в зависти греков, и не в многочисленности русских, хотя это было тоже причиной недовольства эллинов. Дело в том, что русские в то время стали носителями православной, но другой традиции и эта традиция стала доминировать в то время.

«Я принужден был решительно отклонить все вмешательство в этот вопрос, ссылаясь на совершенно определенные свои инструкции – обменять хранящиеся в Посольстве документы на новую омологию, которая будет признана Пантелеймоном для себя удовлетворительной.

Я заметил, впрочем, игумену, что Императорское Посольство не может влиять на выбор Пантелеймоном своих преемников, так как иначе на оное легла бы нравственная ответственность за удачный или неудачный выбор. В заключение разговора я объявил игумену, что мое дело ясно – или получу от монастыря новую омологию и возвращу прежнюю, или не получу таковой и увезу обратно интересующие монастырь документы, которые в будущем монастырю пришлось бы искать самому уже в Константинополе.

Мои слова имели свое действие, игумен уверял меня, что он лично готов признать Геннадия, но встречает еще большее противодействие со стороны некоторых соборных старцев. Он просил меня, поэтому подождать два дня, обязуясь сообщить мне окончательное решение через каракальского антипросопа на Карее (представитель монастыря в Протате). Мне хорошо известно, что именно антипросоп Филипп по личным побуждениям внушил монастырю мысль о невнесении в омологию Геннадия; однако я продолжал высказывать равнодушие к исходу дела, официально представляя сторонам полную свободу сговориться. Для этого я к указанному сроку вызвал в Карею о. Пантелеймона».

Сейчас трудно установить, почему именно личность о. Геннадия вызывала протест монастыря. Может, влияли какие-то особенности его личности? И греки боялись прихода к власти такой личности у русских, но не побоялись потом о. Лота.

«Антипросоп Филипп, как я и ожидал, начал с категорического заявления, что монастырь не согласится записать о. Геннадия. Вызвав отзыв о. Пантелеймона, что он не может отказываться от своего старшего ученика, которому доверяет, коего много лет готовит в преемники, столь же категорически подтвердил Филиппу, что при таких обстоятельствах мне больше не остается ничего, как отвезти документы келлии обратно в Посольство. Изменив вслед за этим тон, Филипп допускал уже возможность достигнуть по данному пункту соглашение, предложил выяснить еще остающиеся неразрешенными недоразумения между монастырем и келлией, а именно как поступить с новым колоколом в 50 пудов, полученным о. Пантелеймоном от своих благотворителей из России и находящемся в афонской таможне, так как Каракал протестует против таких больших колоколов, несоответствующих смирению келлии[x],[xi].

Другой вопрос касался уплаты монастырю за 15 лет налогов, которые келлия не вносила вследствие бывшего тогда открытого разрыва ее с монастырем.

После долгих, весьма утомительных и шумных переговоров мне удалось внушить представителю Каракалла, что если теперь еще, при обоюдном осадке горьких воспоминаний в отношениях между монастырем и келлией, вопрос о колоколе [требует] времени, когда страсти улягутся, он легко разрешится сам собою – может быть монастырь сам увидит, что нет решительно никакого смысла препятствовать русской келлии звонить во славу Божию в колокол больший, чем это принято у греков, но что так обычно для русского народа, а может быть и так, что о. Пантелеймон, которому колокол этот, по собственному признанию, совершенно не нужен, а прислан он усердием благочестивых жертвователей, решит повесить его в самом Каракалле, в память заключения мира. Поэтому я предлагал совершенно не касаться этого вопроса, а колокол оставить в таможне... Филипп принужден был сдаться, но потребовал, чтобы Пантелеймон обязался не вешать колокола без благословения монастыря и дал в том подписку. Пантелеймон слово дал, подписку же выдать отказался, указав, что и Филипп, когда в январе официально заявил Титулярному Советнику Серафимову о согласии монастыря дать келлии, в случае примирения, разрешение возвести три постройки, то письменно тоже этого не сделал. Я поспешил успокоить спорящих что, как сказанное обязательство Каракалла записано в официальный рапорт Серафимова, так и данное обещание Пантелеймона, сделанное в моем присутствии, будет засвидетельствовано в моем докладе Вашему Высокопревосходительству, а потому всякие иные подписки не имели бы большаго значения.

Что касается уплаты монастырю недоплаченных налогов, в общей сложности около 60 тур. лир, то Пантелеймон легко согласился возместить их, если дело примирения только от этого будет зависеть.

По обсуждении таким образом всех пунктов возможных разногласий Филипп выразил мне свое сетование, что я уезжаю на другой день, так как за это время невозможно закончить дело в виду необходимости снестись с монастырем и составить затем новую омологию. Поэтому он просил оставить привезенный мною документ на Афоне, поручив обмен их игумену Русского Пантелеймонова монастыря. Отец Пантелеймон со своей стороны нашел такой исход желательным и предложил передать сказанные документы игумену Андреевского скита, находящегося близ Кареи, так что сообщение с ним короче и легче, чем с Пантелеймоновским монастырем. Уверенный что в руках того или другого из русского игуменов документы окажутся в полной сохранности, а также в виду согласия на это самого владельца этих документов, я не нашел оснований не оставить при таких условиях на Афоне порученный мне запечатанный печатью Императорского Посольства печатью пакет с надписью «Документы келлии Воздвижения Креста». Архимандрит Иероним, игумен Андреевского скита, взял на себя хранение его и выдачу лишь по получении от Каракалла обусловленной омологии.

 В таком положении я оставил дело Крестовоздвиженской келлии. Я вынес впечатление, что это были последние попытки со стороны монастыря удовлетворить свое самолюбие и что завершение дела ныне обеспечено.

В вышеизложенном докладе Вашему Высоко превосходительству я позволил себе привести подробности дела, полагая, что он на данном примере ярко характеризуют вообще отношения греков и русских на Афоне и свидетельствуют о крайней мелочности всяческих придирок первых к последним. С другой стороны дело это особенно выделяется на фоне Афонской внутренней жизни м и в течение 16 лет производило шум, доходивший до Иерусалима, где Пантелеймон имеет также свои владения, и до Афона, к разрешению его пытливо прислушивается весь Афон и то или иное окончание этой борьбы несомненно отразиться на будущих отношениях греческих монастырей к своим русским келлиотам.

С глубочайшим почтением и таковою же преданностью имею честь быть Вашего Высокопревосходительства покорнейший слуга.

Н. Кохманский[xii]

 

Этой поездке Кохманского предшествовали некоторые события[xiii]. О. Пантелеймон явился 4 февраля в 1912 году в Константинополе на прием к патриарху. Патриарх вел себя не очень любезно: 15 минут держал на ногах больного старца, еще не оправившегося от болезни. При этом Патриарх сказал, что делает это только благодаря ходатайству Чарыкова, которого Святейший назвал хорошим христианином. Патриарх требовал, чтобы о. Пантелеймон в обмен на снятие запрещения принял новую омологию по типу сингилийной Вселенской церкви. Но этот тип омологии был отвергнут на Афоне, так как по ней в келлии  под угрозой анафемы разрешается пребывать только 6 человекам. О. Пантелеймон отказался принимать эту омологию и сказал, что примет только лаврскую омологию. Все это имело достаточно длинную предысторию.

7 февраля 1911 года о. Пантелеймон написал в посольство письмо, в котором излагал суть проблемы.

7211 Л. 54

Его Высокопревосходительству Г-ну Императорскому Российскому

послу в Константинополе.

 

Ваше Высокопревосходительство!

С первых дней нашего разлада с начальствующим Каракальским монастырем игумен, эпитропы и соборные старцы относились к нашему братству, в особенности ко мне, прямо враждебно, не желая входить в какие-либо сношения даже по делам чисто хозяйственного порядка, но в последние время они, как видно, решили изменить обыкновенную политику. Заключение это я вывожу из следующих фактических оснований: в прежние годы никто из старшей братии Каракальского монастыря никогда не посещал нашей обители, исключая случаев, когда было желательно выведать что-нибудь из нашей внутренней жизни, в прошедшую же осень, вскоре после престольного праздника нашей обители, каракальские отцы-эпитропы приехали к нам и даже почтили нашу трапезу своим присутствием. Заметив эту перемену чисто внешних отношений, я решил испытать изменились ли действительно их чувства. С этою целью я послал в Каракальский монастырь своих близких сотрудников и поручил им позондировать почву, нет ли благоприятных данных для заключения мировой сделки с монастырским начальством. Отец игумен со старшей братиею, обходя главный вопрос, предложил моим собратиям установить на вечные времена границу земельного участка нашей обители с монастырем. Так как это предложение не шло в разрез с нашими интересами, а напротив было нам благоприятно, мы с братством согласились с тем, чтобы на капитальных пунктах демаркационной линии были поставлены каменные столбы. Монастырь назначил особую комиссию, и после трех наездов комиссии [на места пункты, где должны были назначены] в присутствии и отчасти даже и по указанию наместника моего иеромонаха Геннадия. После второго наезда комиссии у нас в обители побывал о. игумен Каракальского монастыря и дал позволение расширить границы нашего братского кладбища, устроить в необходимых местах мостовую и разрешил еще кое-какие малозначительные исправления и переделки. После третьего наезда весь состав комиссии заехал в нашу обитель пообедать и отдохнуть. Убедившись в перемене отношений к лучшему, я поручил о. Геннадию завести переговоры к мировой сделке. К этому времени в афонский Кинот (Протат) был прислан высокопреосвященный Ириней, Митрополит Кассандрийский, в качестве экзарха Константинопольской Патриархии по спорным делам афонских монастырей с подчиненными им келлиотами, в том числе и по нашему. По совету высокопреосвященейшего Иринея наше братство подавало в афонский Кинот три раза текст условий, на которых оно было бы согласно примириться с Каракальским монастырем, три раза изменяя этот текст по указанию высокопреосвященного Иринея для того, чтобы сделать этот текст приемлемым монастырем и «в скобках» Константинопольскою Патриархиею. Одобрив последний текст условий, экзарх Патриархии сообщил мне и представителю Каракальского монастыря, что мы можем мириться на одобренных им условиях.

Дело примирения пошло успешно, и самый мир был уже недалеко, когда перед своим отъездом из Афона Высокопреосвященнейший Ириней сообщил, что получил от Патриархии бумагу, в которой значится, что первое условие мировой сделки, чтобы о. Пантелеймон не жил на Афоне и в Палестине. Желая использовать происшедшую перемену в отношениях к нашему братству каракальского игумена и старшей братии, я поручил иеромонаху Геннадию продолжить переговоры о примирении. После многократных разговоров о. игумен при последнем свидании высказал о. Геннадию, в присутствии монастырских эпитропов и некоторых соборных старцев и нашего о. Досифея следующее: «В настоящий момент ни я, ни соборные старцы нашего монастыря ничего не имеют ни против примирения, ни лично против о. Пантелеймона и против того, чтобы он оставался старцем-настоятелем Крестовоздвиженской обители, но дело в том, что Константинопольская Патриархия, лишивши сана о. Пантелеймона, настаивает на том, чтобы он не проживал ни на Афоне, ни в Палестине. Как только патриархия восстановит о. Пантелеймона в его сане и примет свое решение относительно права проживать ему на Афоне, а самое главное ‑ представит нашему монастырю полюбовно покончить наши несогласия ‑ мы немедленно покончим это досадное для нас дело и выдадим вашему братству новую омологию. Это заявление игумена меня очень удивило. В Константинопольской Патриархии мне всегда говорили, что дело примирения с монастырем зависит от о. игумена и соборных старцев монастыря, теперь же о. игумен просит, чтобы ему с монастырскими соборными старцами предоставить право полюбовно покончить наши несогласия.

Из этого положения я логически необходимо должен придти к заключению: противниками моего примирения с монастырскими начальствующими являются не сами эти начальствующие, а Константинопольская Патриархия.

Уже пятый год я несу тяжкое наказание, и наказание это действует на мою душу тем более угнетающе, что оно наложено на меня не за какие-либо церковно-канонические нарушения, а за несогласие делать уступки в деле хозяйственного и имущественного порядка и. кроме того, за покупку у мусульман древней святыни – Фаранской лавры в Палестине. До сих пор я в точности соблюдал на меня наложенную епитимью, но непреклонность Патриархии с одной стороны и дипломатичность с другой совсем не душеспасительно действуют на мое нравственное существо.

Меня осудили, как сказано, за непослушание Великой церкви, будто бы я не явился по Ее вызову, но я должен заявить, что в Патриархию меня вовсе не вызывали. Итак, употребил все усилия для того, чтобы привести к успешному окончанию наши переговоры о примирении с монастырем и в настоящее время я вынужден всепокорнейшее просить Ваше Высокопреосвященство оказать воздействие на Константинопольскую Патриархию в том смысле, чтобы она предварительно восстановила меня в сане и, кроме того, согласно своему уверению, что монастырь правоспособен в делах экономического порядка, не мешала игумену и соборным старцам Каракальского монастыря совершить мировую сделку с братством нашей обители и выдать мне с братией новую омологию с разрешением на необходимые для обители постройки. С чувством глубокого уважения и совершенной преданности имею часть остаться навсегда Вашего Высокопревосходительства покорнейшим слугою и смиреннейшим Богомольцем.

Старец Русской Крестовоздвиженской обители (келлии) на Афоне Пантелеймон с братией 5 февраля 1911 года.

Приписано: на свидании г-на Посла с Патриархом 7 февраля 1911 г. Его Святейшество выразил, что он заботится исключительно о мире и соблюдении афонских обычаев. Поэтому Он с радостью осведомился о состоявшемся сближении о. Пантелеймона с Каракалом и немедленно снимет с Пантелеймона кару, как только монастырь это попросит. О требовании, чтобы Пантелеймон оставил Афон, Патриарх сказал, что бывают разные мнения и что, вероятно, какой-то слух дошел по этому поводу на Афон.

В том же феврале 1911 ему писал Кохманский о встрече посла с патриархом. Патриарх надеялся на примирении и тот же час поспешит снять наложенное запрещение, как только получи о том обращение Каракалла. По поводу удаления о. Пантелеймона патриарх заверил посла, что он заботится только об общем мире на Афоне и не выдвигает подобного требования. И Кохманский посоветовал тут же вступить в сношения с монастырем, который ныне к нему якобы высказывает милосердие[xiv]. А октябре 1911 года он написал очередную жалобу в Российское Императорское посольство в Константинополе, в которой сообщал, что оо. Виссарион и Евстафий уже умерли и таким образом, в омологии записанным остался только он один больной и престарелый монах. О. Пантелеймон говорит, что он три раза обращался по поводу замены омологии в Каракалл и в Кинот, и занесении в нее оо. Досифея и Геннадия. В качестве отговорок монастырь использовал утверждение, что это может быть выполнено только после снятия запрещения. Но в то же время из патриархии ему говорили, что запрещение может быть снято только после примирения с монастырем. Образовался замкнутый круг, а результатом этого круга была не только запрещение о. Пантелеймону священнодействовать, но и запрет на рукоположение священнослужителей для келлии, запрет на ремонт зданий и даже на закупку дров для отопления. И вообще множество других придирок. В 1909 году в келлию прислали новый колокол и хотя о. Пантелеймон заплатил 35 тур лир таможенного сбора, по указанию монастыря колокол ему не выдали. Отсюда и возникло колокольное дело, оригинальное разрешение которого предлагал Кохманский. О. Пантелеймон в том же письме в посольство рассказал, что во избежание путаницы подал в патриархию заявлении с просьбой о признании этих монахов его преемниками, а копию с письма передал в посольство. Но секретарь патриарха тут же объявил, что заявление не может быть принято так как в монастыре его самого не признают старцем Крестовоздвиженской келлии. И когда на следующий день пришел к секретарю патриарха о. Геннадий ему объявили, что прошение не может быть принято, потому что старца не признают старцем келлии. Но даже Кинот признавал старца и принимал от него прошения. Когда же кто-то вместо него кто-то отдавал прошения, то Кинот их не принимал, то есть не признавал старцем кого-то вместо него. Кроме того о. Геннадию было объявлено о получении донесения о незаконном рукоположении в келлии. Действительно в келлии было рукоположение, но непонятно как его расценить с точки зрения «афонского» права.

В келлию пришел митрополит Константин, проживавший на Афоне на покое, спросил о. Пантелеймона, нуждается ли келлия в новых священнослужителях. Получив утвердительный ответ, митрополит сказал, что он рукоположит нужное количество иеромонахов и иеродиаконов. О. Пантелеймон спросил: «А что скажет по этому поводу монастырь и Кинот?» На что получил ответ: «Я митрополит и знаю, что делаю. Покажите мне достойных для рукоположения иноков». О. Пантелеймон решил, что возможно высшая духовная власть решила таким образом исправить положение. Поэтому он и не сопротивлялся. Поэтому владыка Константин рукоположил троих в иеромонахи и двоих в иеродиаконы.

Еще в конце 1910 года о. Пантелеймон написал Кохманскому о том, что в келлию неожиданно явился сам каракальский игумен с епитропами и осмотрел постройки келлии. Кое-где они отметили границы келлии. Даже говорили о постройке каких-то мелких сооружений. Например, говорили о необходимости расширить кладбище и застелить двор каменными плитами. О. Пантелеймон обратился к игумену с просьбой отпускать дрова из монастырского леса согласно прежнему договору, так как у келлии в этом году выходит запас дров, а Каракалл мало того сам не давал дров, но и весь Афон известил, дабы никто не давал келлии ни дров, ни строительных материалов. Игумен дипломатично обещал об этом поговорить в монастыре и дать ответ. Но когда через пару дней старец послал в монастырь о. Геннадия ему ответили, что монастырь решил продавать дрова келлии в достаточном количестве. По договору же келлия могла брать в лесу сколько угодно дров, но должна была заплатить за это право 25 лир в год. Трудно понять, чем был вызван этот визит, но игумену надо было продемонстрировать свое примирение с монастырем. Очевидно, это было пунктом политики монастыря на ближайшее время: демонстрировать желание мира, а подспудно готовить оружие.

 Примерно тогда же о. Геннадий заходил на монастырский конак в Карее к о. игумену, который принял его очень любезно и сообщил, что он приехал вместе с другими двумя игуменами мирить иверских монахов. Он с интересом расспросил о. игумена об константинопольских новостях. «Вы приехали мирить иверцев, а когда мы с вами-то помиримся» ‑ был вполне и естественный вопрос. Тогда о. игумен выдвинул новую версию. Мы с братией готовы помириться, но патриархия требует, чтобы о. Пантелеймона совсем не было на Афоне. На недоуменный вопрос о. Геннадия: «Неужели Вы согласны на это?» ‑ простой ответ: «Мы прислушиваемся к патриархии»[xv]. О. Геннадия на это сказал, что в келлии тоже простое мнение: братия не согласится отпустить неизвестно куда старца весь век прожившего на Афоне, и к тому же больного, почти калеку. «Никто из нас при его жизни не согласится принять на себя старчество, мы обязаны присматривать и почитать его до смерти. Это наш долг и мы не можем иначе поступить». Но видимо, простые христианские доводы уже не действовали на греческих монахов и игумен стал говорить, что монастырь не требует удаления старца – это инициатива патриархии, и если она не будет настаивать на своем, то монастырь и келлия помирятся. Далее о. Геннадий говорил о незаконности такого требования и просил от имени всей братии защитить старца. Весь курьез, что все его страдания происходят из-за ошибки монастыря, как это и признают каракальские монахи. В ноябре 1910 года сам о. Пантелеймон докладывал, что обратился в экзарху Константинополя Кассандрийскому митрополиту Иринею с просьбой выдать новую омологию. Монастырь же ответил на это решительным отказом. В августе же он подавал в патриархию прошение снять с него запрещение и 29 сентября тот же экзарх сообщил ему, что патриархия разрешит его в служении только тогда, когда он подпишет бумагу с обязательством выехать в Россию и не приезжать ни на Афон, ни в Иерусалим. Разумеется, старец не стал подавать такого прошения[xvi]. Он же заметил, что пребывание на Афоне экзарха совсем не способствовало миру. Пришлось в очередной раз подавать прошение в посольство. И отметил, что мир с монастырем зависит от патриархии. В то же время патриархия требовала удалить антипросопа о. Филиппа. Кстати и пантелеймоновский антипросоп о. Григорий был заменен на о. Пимена. Миссия же по примирению иверцев была предпринята после очередной крупной междоусобицы, после которой даже приезжала полиция из Кареи с солдатами, но монастырская порта так долгое время и была закрыта.

Еще в 1911 году о. Пантелеймон с учеником ходил к каракальскому игумену с предложением мира. Тогда монастырь просил о. Пантелеймона написать прошение о выдаче новой омологии в обмен на старую и посоветовали еще вписать и просьбу достроить трапезу на готовом уже фундаменте, рукоположить иеромонахов и иеродиакона и получать беспошлинно товары с таможни. Монастырь первоначально отправил просьбу келлии в патриархию. Если она позволит удовлетворить эту просьбу, то после этого монастырь подаст бумагу о снятии запрещения с о. Пантелеймона. О. Пантелеймон, услышав об этом сказал: «Пятнадцатый год меня Каракал всячески преследует, по его просьбе я несу запрещение столько лет, у меня крайняя нужда в священнослужителях, но монастырь не дает благословения на рукоположение и другим воспрещает, [все время я, уплатив пошлину за товары, и т.д.] Все это я нес терпеливо до сих пор в надежде придти к мировому заключению, но, как видно, мира с монастырем не ожидается; необходимость вынуждает обращаться с покорнейшей просьбой в Императорское посольство – повлиять на патриархию, а последняя на монастырь. Дабы он выдал требуемую по закону келлиотскую лаврскую омологию, обменявши на старую, не в монастыре, а в патриархии и посольстве, а дополнительную; как частный документ, выданный монастырем мирным путем, по обмене главных омологий, может быть, и возвращен монастырю на мирных же условиях. Монастырь как видно, уклоняется обменять омологию с некоторым умыслом, ибо на наши официальные заявления монастырю и протату о переписке омологии и вписании двух новых учеников, взамен умерших – упорно молчит, а представитель монастыря антипросоп Филипп ясно высказался о. Геннадию, что тебя мы не признаем, и старец поживет может два‑ три года и тогда посмотрим… На самом деле монастырь эту цель и преследует. Поэтому мы находим необходимым еще раз заявить в Императорское посольство в Константинополь, в монастырь, протат и даже турецкой власти о том, что со мною поступают не по закону, не хотят вписать двух учеников в омологию, и на случай, если бы монастырь после моей смерти не стал признавать наследников, как незаписанных в омологию, было бы, чем им оправдаться, что старец не раз просил монастырь записать его учеников в омологию, но просьба умышленно откладывалась. Хорошо бы иметь расписки о том, что таковые прошения были приняты монастырем и протатом, но они кажется, их не выдадут. Обо всем этом старец просил вашего доброго совета и руководства»[xvii]. Безусловно, старец правильно понял направление мысли монастыря: дождаться его смерти и взять келлию. И пытался этому противодействовать. В обмене же на омологии проявлял упорство. Он хотел иметь преимущества перед греками: обменять одну омологию на другую, причем абсолютно утратив доверие к монастырю проделать это руками посольства в Константинополе. Не доверять монастырю он имел все основания, о чем и говорил в начале своего обращения, переданного о. Геннадия если у монастыря хватает упорства 15 лет его преследовать, то от него можно ожидать всего. Но предлагая обменять одну омологию на другую, он сознательно загонял дело в тупик. Греки тоже могли согласиться на то, чтобы сдача второй омологии явилась актом доброй воли келлии. Ведь официально именно из-за нее и началась тяжба, и поэтому приемлемо было бы обменять две омологии на одну. Тем более, что гарантом выступало Императорское посольство России. Очевидно, греки бы не решились бы просто так обмануть столь влиятельную организацию. Значит, все же здесь упорство о. Пантелеймона было излишним. В этом же письме о. Геннадий обращается к Кохманскому и говорит, что тот скорее всего ошибается, считая, что главной проблемой является снятие запрещения с о. Пантелеймона патриархией, это должно было следовать из слов антипросопа. По мнению о. Геннадия Пантелеймона запретили только лишь по просьбе Каракалла, и надеются этим способом принудить нас исполнять все их требования. О. Геннадий напоминает далее недавний случай со старцем русской келлии Святителя Николая Чудотворца о. Георгием, которому Филофеевский монастырь при вписании учеников в омологию поменял келейную омологию на калибочную, куда ученики не вписываются. Подобные действия уничтожают в русских келлиотах всякое доверие к грекам. О. Геннадий говорит, что келлия просто боится мириться с монастырем, чтобы не стало как с иеромонахом Иаковом, у которого взяли омологию якобы для продления и изменили ее смысл. Так что можно ожидать, что омологию могут подменить на калибочную. О. Геннадий был в каракальском монастыре 11 апреля и выяснил у старцев монастыря, что они согласны выдать о. Пантелеймону лаврскую омологию в обмен на две, которые у него сейчас есть. Согласны они и обменять омологии в патриархии. Единственно, что они не хотят делать – это обращаться в патриархию и просить снятия с о. Пантелеймона запрещения. О. Геннадий сказал, что это необязательно, но желательно для престижа монастыря. Запрещение может быть снято по решению патриарха. И только он обладает властью это сделать. Каракальцы же сказали, что их еще смущает распоряжение удалить о. Пантелеймона с Афона, сделанное митрополиту Иринею Кассандрийскому, командированному на Афон. Поэтому переговоры о примирении должны прерваться до выяснения ситуации. Они знают, что патриарх опроверг это требование перед господином послом, но, тем не менее, они требуют письменной отмены его. И более того для них оно будет оставаться в силе, пока патриарх не даст письменное уверение через протат. 10 мая 1911 года о. Пантелеймон сообщил Кохманскому сведения, полученные от антипросопа Зографского монастыря о. Никиты. О. Никита сообщил, что 5 мая состоялось обычное заседание протата. Но вопросы на нем были подняты совсем необычные. Например, о прошении в протат об изгнании старца Вознесенской келлии о. Иллариона с братией. А Ватопедский антипросоп заявил протату, что трем келлиотам был назначен срок в два месяца, чтобы продать келлии и уйти. И срок уже вышел, и монастырь просит протат обратиться к каймакаму и силой выбросить их. Монастырь Иверский сообщил, что предлагал старцу грузинской келлии записать себе двух учеников в омологию, но последний не обратил внимание на предупреждение, поэтому, если он умрет, то монастырь удалит остальных грузин, как не записанных в омологии, а келлия перейдет в собственность монастыря. Разумеется, это заявление было сделано с целью. Оно же говорит и о том, что ждало келлию о. Пантелеймона в случае его смерти.

В жалобе на имя Святейшего Патриарха и Священного Синода о Пантелеймон указал всю историю конфликта с монастырем, и причину по которой монастырь не хочет вписывать в омологию новых учеников. Он вернулся к 1907 году и рассказал о не прекращающихся с момента покупки местечка Айцен-Фара Поповым интригах Святейшего Патриарха Дамиана. Патриарх через архимандрита Афанасия жаловался в МИД о том, что о. Пантелеймон, низложенный Вселенским патриархом, к соблазну русских паломников в обители устроенной Поповым проводит церковные службы. Поэтому в свою очередь посол в Константинополе Зиновьев требовал от консула действительного статского советника Яковлева проверки этих фактов. В случае же подтверждения этих обвинений, к Пантелеймону тотчас должны были бы приняты меры. Посол еще в 1904 году заверил представителя Вселенской церкви, что постройка храма на территории лавры будет признана нарушением прав Иерусалимского патриарха. Греки так расстарались, что даже предоставили в МИД копии свидетельства о запрещении о. Пантелеймона. Предоставивший необходимые документы о. Афанасий сообщил, что русскими, изгнанными с Афона, оо. Пантелеймоном, Досифеем и Арсением, путем обмана местной власти приобретены развалины лавры Харитона и этот вопрос наиболее других в настоящее время волнует Иерусалимскую патриархию. Узнав об этой покупке патриарх «на основании церковных установлений» потребовал от гражданских властей уничтожения акта продажи. С точки зрения иерусалимского патриарха все восточные монахи, какой бы национальности они не были, считаются турецкими подданными, и поэтому местный губернатор по указанию духовной власти решил уничтожить купчую. Однако русский консул в этот момент выступил в защиту своих соплеменников. Мотивировал он защиту, что купчая была фиктивно приобретена на мирское имя одного из монахов, и купчая не была ликвидирована. Попов построил обитель и иеромонах Пантелеймон, по версии патриархии низложенный за непристойные проделки на Афоне стал там совершать церковные службы. Далее демагогический приём: они снимают комнаты в гостиницах Иерусалима и именуют их подворьями. Это введет к соблазну для поклонников. И Иерусалимский патриарх готов прибегнуть к каким-то каноническим мерам. И только желание мира его удерживает от таких мер[xviii]. Это, разумеется, блеф и никаких особых мер Иерусалимский патриарх принять не мог.

Теперь представим ситуацию до 1912 года, до тех пор пока греческие войска не заняли Афон. Турецкая власть на Афоне очень слабая, симпатизировала монахам-славянам, особенно русским, как это не покажется странным. И теперь представим ситуацию, когда и духовная и государственная власть оказалась в руках греков. Ситуация весьма печальная. Пользуясь ситуацией, каракальский антипросоп попросил протат привести в исполнение свое решение об выдворении с Афона братии келлии. А тот должен был обратиться к каймакаму, что бы тот с помощью солдат воплотил это решение в жизнь[xix]. Но увы, видимо, благодаря дипломатии чаша весов склонилась на другую сторону, и собрание протата ответило антипросопу: да действительно было решение оценить келлию и выгнать о. Пантелеймона с братией, но с того времени минуло много времени, и теперь нужно сделать не словесно, а письменно заявление, что о. Филипп и обещал. Переводя  с языка греческой дипломатии это означает: мы, конечно, всегда не против выгнать, но время для этого решения ушло – изменилась политическая ситуация и надо ждать. И замечательно продолжение этой истории: Кассандрийский митрополит посланник Патриарха сказал о. Пантелеймону по секрету, что Синод потребовал удаления о. Филиппа из Протата. Да сложно было положение келлии…

Упомянутый о. Никита сообщил так же, что 6 мая его посетил каймакам и жаловался на то, что ему приходится бороться с требованиями Протата о высылке монахов из трех келлий Ватопедского скита, об изгнании иноков из Вознесенской, Воздвиженской и грузинской келлий. То есть Протат пытался грязную работу свалить на него, впрочем, в то время обойтись без него и не смог бы. О. Никита посоветовал каймакаму ничего не делать, особенно без разрешения его правительства. О. Геннадий тогда посетовал о. Никите, что о. Пантелеймон и вся его братия претерпевает много лет страдания. На что о. Никита сказал, что «следовало бы Каракальского игумена запретить, а не старца вашего, за их таковое тиранство». И добавил самые важные для нас слова: благодаря добавочной омологии, они не могут ничего пока с вами сделать, «а не будь ее давно бы изгнали, основываясь на устаревших своих законах»[xx].

 Из этих слов становится ясно, что все условия, выдвигаемые о. Пантелеймоном, такие как обмен омологии в патриархии с участием посольства и другие не пустые капризы, а насущная необходимость. Русские монахи могли быть легко обмануты и удалены с полуострова. И важнейшим документом была именно добавочная омология, вполне законная, но не позволяющая придраться к келлии.

Далее о. Геннадий только что вернувшийся из Константинополя вел переговоры с каракальским антипросопом о. Филиппом. Не стесненный присутствием русских дипломатов он со злобой сказал, что сначала келлия должна примириться с монастырем (понятно на каких условиях), а потом уже все остальное. И «многое и другое говорилось не в духе пира, а против него»[xxi]. Из этого разговора о. Геннадий сделал заключение, что греческий монастырь вовсе и не думает о мире, а задался целью уничтожить русских монахов и уничтожить с лица земли русскою келлию. И единственным средством защиты было обращение в русское Константинопольское посольство.

 

 

Монастырь пророка Илии в Ливане

 

В 1912 году Антиохийский патриарх Григорий предложил о. Пантелеймону заняться восстановлением еще одной обители ‑ Св. пророка Илии в Шувайя в Ливане. О. Пантелеймон уже, если так можно сказать, вышел на международную арену и был готов помогать православным во всем мире. В Ливане сложилась тяжелая обстановка. Кроме православных в то время в стране действовали марониты, несториане, яковиты. Экономическое влияние Франции привело к образованию в XVIII веке еще одной группы раскольников-униатов мелькитов. К. Д. Петкович, российский консул в Бейруте в 80-х годах XIX века описывает в своей работе, как мелькиты массово обращали православных в унию во времена египетского владычества в Сирии (1832—1841). Фактически, по мнению российского консула, это происходило обманным путем, так как обряд и одежда духовенства мелькитов практически не отличаются от православных, и верующие не замечали подмены. Так что положение православных в этой христианской стране стало весьма сложным.

В 1912 году о. Пантелеймон странствовал по Палестине и Египту, как он подчеркивал в письме к Послу в Константинополе «со соизволения Вашего Высокопревосходительства». В этом письме он рассказывает о беседах с начальником миссии в Иерусалиме архимандритом Леонидом, и говорит, что затрагивал вопрос об Айн-Фаре и писал по этому поводу в Святейший Синод два раза, и оба раза безответно. О. Пантелеймон говорит, что о. Леонид согласился «на наши условия, исправленные по указанию А. А. Дмитриевского (да, да того самого, который немало хулил русских келлиотов и о. Пантелеймона тоже). Это говорит, что о. Пантелеймон прикладывал все усилия, что бы добиться одобрения своей деятельности в Палестине, как у русской, так и у греческой духовной власти. Тогда же он сообщал, что имеет намерение послать своих учеников в Бегементскую духовную семинарию для изучения арабского языка, потому что к каждому вопросу подходил фундаментально. Для него были важны не какие-то сию минутные интересы, а процветание православной Церкви на Востоке. Для этого он самолично ездил в Дамаск и заручился согласием и благословением на это блаженнейшего Григория, патриарха Антиохийского. Его блаженство предложил о. Пантелеймону взять под свое попечительство место близ Дамаска, где по преданию было явление Господа апостолу Павлу (Деян. 9, 3). О. Пантелеймон посмотрел это место и условился вести переговоры о покупке. Побывал он и в Бегементе и ознакомился с условиями жизни воспитанников семинарии. И они показались о. Пантелеймону весьма удовлетворительными. В Триполи[xxii] он встретил инспектора школ Палестинского общества Ивана Ивановича Спасского, и от него узнал, что арабы-христиане весьма нуждаются в духовном просвещении и предлагают земельные участки с просьбой устроить там православные монастыри на новых местах или на развалинах древних монастырей. Одну из таких обителей ‑ Дейн-Натур ‑ они осмотрели со Спасским. Это был хорошо сохранившийся монастырь с готовыми помещениями и церковью, принадлежавший Трипольскому митрополиту. В монастыре находился только архимандрит и две старушки – его прислуга. Но обширные участки земли приносили весьма неплохой доход митрополиту. Тогдашний митрополит Александр был весьма хорошим человеком, на предложение о. Пантелеймона занять Дейн-Натур ответил согласием и собирался не только его уступить русским афонским келлиотам, но и в дальнейшем помогать им. «Моя цель, ‑ пишет о. Пантелеймон в письме послу, ‑ не только устроить здесь общежитие по примеру афонских обителей и показать сирийским христианам образ благоговейного Богослужения и христианского благочестия, которое они давно утратили и теперь, по-видимому, стремятся к нему»[xxiii].  Дейн-Натур находился на свободной территории Ливана, преимущественно православной, и в ведении митрополита Александра, по мнению посольства весьма расположенного к русским. Так что была надежда, что ни с чьей стороны не следует ожидать интриг, но ученик о. Пантелеймона забраковал это место из-за того, что земли, предназначенные для посадки маслин, были открыты для ветра. Вторая причина ‑ громадная арендная плата. И тогда о. Пантелеймон и о. Геннадий обратили внимание на обитель св. Ильи Пророка в Шуваие, богатую землями и находящуюся в непосредственном ведении патриарха. Расположена она была в пяти часах езды от Бейрута, близ того места, где вмч. Георгий победил змия. Создание ее относится к первым векам христианства. К началу XX века монастырь был разделен на две части: православную и католическую (марониты). В библиотеке хранилось много рукописей на арабском и греческом языке. В обители были мощи свт. Макария Тирского и Сидонского, скончавшегося в XVIII веке. Невдалеке было еще два участка земли: один с храмом вмч. Георгия, другой ‑ прп. Антония Великого. Вокруг монастыря проживали православные арабы, и отношение к русским монахам было хорошее.

 Патриарх Григорий хорошо относился к русским монахам: «еще при жизни своей я хочу видеть русских, поселившихся в пределах Антиохийской церкви. И если за уступку Вам монастыря Св. Ильи я беру с вас деньги, то только для того, чтобы иметь возможность возражать на многочисленные упреки, которыми будет встречен со стороны многих настоящий мой шаг»[xxiv].

Монастырь был взят в бессрочную аренду. Главной целью прихода русских монахов в монастырь Мар-Илиас, так он назывался на арабский лад, было возродить в этой истинно-православной стране монашество, древние традиции которого к тому времени были в Ливане изрядно забыты. К великому соблазну местного православного населения там процветало инославное монашество: маронитское, греко-католическое и прочее. Множество разных дел и тяжб, свойственных для стран Востока, быстро показало необходимость помощи сведущих людей. Спор и дела эти тянулись подолгу. Особенно трудно было вести тяжбу с соседним маронитским монастырем, который поддерживал «всемогущий на Ливане Патриарх»[xxv]. Поэтому монастырю было необходимо иметь драгоманов и именно сведущих в особенностях местной жизни. Когда осталось только подписать акт, то сразу начались интриги в среди высшего духовенства, обиженного тем, что о. Пантелеймон не выбрал монастыря в их епархиях. Но все же 12 июня 1912 года был составлен контракт из 12 пунктов, весьма выгодный для русских[xxvi]. Русские должны были платить аренду, начиная с 11 года пребывания в монастыре, по 400 наполеандров в год (1 напол. – 40 франков), в предыдущие года должна была делаться значительная скидка.

Водворение русских монахов в монастыре Антиохийской церкви было насущной необходимостью для подъема православного монашества. Тогда как маронитские монастыри и даже униатские монастыри изобиловали духовенством, православные монастыри иногда не имели даже одного монаха. Скоро число братии в монастыре достигло 40 человек[xxvii]. Сам же о. Пантелеймон был возведен в сан архимандрита Святейшим Патриархом Григорием, что нельзя считать вполне каноничным актом, так как он был клириком Константинопольской епархии[xxviii]. В отличие от Афона и Святой Земли деятельность о. Пантелеймона здесь была оценена весьма высоко. Генеральный консул Батюшков писал: «Событие это весьма прискорбно (известие о смерти старца – прим. автора), ибо старец, хотя и предоставлял почти все дела своему наместнику отцу Геннадию, вносил тот возвышенный и очищающий элемент чистой веры, который произвел на всех здесь чрезвычайно сильное впечатление»[xxix]. Старец выделял денежные средства на ремонт и постройку новых зданий, присылал монахов до сорока человек, готовил замену вместо выбывших. Сотрудник посольства Гулькевич в ответном письме тоже хорошо писал об о. Пантелеймоне: «Кончина настоятеля Крестовоздвиженской келлии на Афоне действительно является чувствительной потерей для нашего монашества и не только на Ливане, но и на Святой Горе, где покойный о. Пантелеймон является одним из наиболее твердых носителей и защитников Русской Идеи»[xxx]. Наместником в монастыре остался о. Геннадий, в феврале 1914 года, после смерти старца, он приезжал в монастырь Каракалл для обсуждения дел обители. Дальнейшая его судьба неизвестна.

 Императорское Посольство в Константинополе приняло меры к обеспечению монастыря денежными средствами после смерти старца, для чего побудило наследников старца на Афоне еще при его жизни дать обязательство в том, что они будут продолжать заботиться о благополучии монастыря и оказывать ему помощь людьми и денежными средствами. Для поддержания монастыря было признано целесообразным нанять драгоманов. На обратном пути о. Пантелеймон собирался заехать в посольство в Константинополе и изложить свои нужды. В том числе и поговорить о драгоманах. Потребность в них особенно проявилась в то время, когда со стороны маронитских монахов вновь проявились посягательства на земельную собственность монастыря[xxxi]. Множество разных дел и тяжб, свойственных странам Востока, быстро показало необходимость юридической и другой помощи. Споры и дела подобного рода тянулись подолгу. Поэтому монастырю было необходимо иметь драгоманов и не просто переводчиков и деловых лиц, но людей пользующихся я доверием у турецких властей. Таких человек в скором времени нашлось двое: Гавриил Михайлович Канделяорт – русскоподанный, член Императорского Православного Палестинского общества и Георгий Табит из маронитов. Последний со стороны матери был православным, а по отцу-марониту имел обширные связи среди католического духовенства.

Генеральный консул Батюшков после смерти о. Пантелеймона получил от о. Геннадия сведения о приходах и расходах монастыря. Вероятно, как обычно в подобных случаях, представители общественности близкие к правительственным кругам беспокоились, как бы монахи не перерасходовали бы средств. Из данного о. Геннадием отчета видно, что положение монастыря было слабым. В монастыре не могли даже обеспечить отопление в кельях, чтобы просушить их. Двукратное путешествие о. Пантелеймона в Сирию обошлось в 2 тысячи руб., да затраты на строительство 8‑10 тысяч. А сбор составил всего 3000 руб., не считая еще выгод от производства масла, пшеницы, винограда, овощей и других сельскохозяйственных продуктов. Консул говорит, что монастырь даже в то время адресовал ему прошение о материальной помощи. Обо всем этом он доложил в письме Обер-Прокурору Синода.

«Что касается взгляда на этот монастырь со стороны Ливанских властей, то он давно уже определился вполне отчетливо, и как сами ливанские власти, так и маронитское духовенство, и даже французское консульство обращается по всем делам в вверенное мне Генеральное Консульство. А о. Геннадий после Афона направился в Константинополь и лично доложил Императорскому Посольству о своих нуждах и способах их удовлетворения»[xxxii].

Письмо Императорское Генеральное Консула в Бейруте Обер-Прокурору Святейшего Синода от 23 января 1914 года № 63

 

 «В бытность мою в Петербурге я имел случай высказать Вашему Превосходительству всю важность, на мой взгляд, значения, которое могло бы иметь укрепление здесь русского монастыря в арендуемом у Патриарха монахами Крестовоздвиженской на Афоне келлии во главе с настоятелем, только что скончавшимся о. Пантелеймоном и наместником его о. Геннадием, монастыря св. Ильи Шувайя на Ливане.

С первого же дня сказалось впечатление, произведенное благолепным Богослужением, собирающим массы молящихся из довольно даже отдаленных местностей Ливана.

Однако правильной постановке монастыря служит серьезным препятствием печальное состояние построек ветхого, никогда не ремонтировавшегося монастыря, при коем жизнь там зимою совершенно немыслима (до аренды монастыря в нем проживало зимой один‑два монаха).

Это было даже причиной отказа многих монахов от пребывания в Ливане.

С другой стороны необходимо поспешить с открытием, первоначально с открытием хотя бы начальной школы, ибо вся страна считает, что чужеземный монастырь непременно является и рассадником просвещения.

Все это требует значительных основных затрат, которые старец покрывал до сих пор из Афонской обители, но с кончины его произойдет несомненно некоторая заминка, да и при нем монастырь уже задолжал значительные суммы (несколько сот рублей), так что вынужден был остановить работы, и келлии останутся недостроенными, а монахи ютятся в темных и сырых конурках, вызывающих усиленные заболевания.

Наконец и полевое хозяйство первые годы требует значительных затрат, чтобы быть поставленным на рациональную почву, ибо при нынешнем ведении хозяйства доходность земель и угодий непропорционально мала. Вследствие сего я не могу не высказать Вашему Превосходительству, что было бы весьма хорошо в видах поддержания православия в Ливане, являющегося в этой области целью посягательств со стороны католиков и протестантов, немало уже оттягивающих к себе православных; оказать некоторую материальную поддержку монастырю.

Мне, казалось бы, что пособие в течение 3-х лет в размере от полутора до двух тысяч рублей помогло бы им стать на ноги и открыть школу, после чего они были бы в состоянии содержать сами себя и может быть даже расширить школу.

Если бы Вы признали нежелательным, субсидию эту можно было бы передавать через вверенное мне Генеральное Консульство, при условии проверки расходов и наблюдения за ходом школы, каковое можно бы получить Инспекции Императорского Православного Палестинского Общества. Для коей монастырь расположен попутно в имеющуюся в несколько верстах оттуда Школу Общества.

Представляя вышесказанное на воззрение Вашего Превосходительства, позволю себе надеяться, что Вы изволите благосклонно отнестись к этому ходатайству, и не откажите поддержать православие в стране, где целые общины (мелехитов и протестантов) образовались за счет православных при посредстве присылки образованных и преданных делу монашеских орденов и миссионеров»[xxxiii].

Подводя краткий итог, мы видим, что о. Пантелеймон пытался создать некоторое подобие католического ордена, который бы действовал на территории нескольких епархий или даже Поместных церквей. Получалось это, в общем, довольно естественно. Он оказался в чужой, но православной стране, и там ему удалось купить келлию (а так именно и было, хотя слово купить как-то режет ухо в приложении к слову келлия). Он собрал довольно многочисленное братство. Это вызвало испуг у греческого монастыря, который попытался разными путями исправить положение. Хотел, например, отобрать проданную омологию силою. О. Пантелеймон оказался в тяжелом положении: с одной стороны он не мог бросить братства, с другой – жизнь в келлии стала просто невыносимой. А тут подвертывается возможность купить на Святой Земле древнейшую святыню и спасти ее от захвата католиков. И в случае развитии ситуации на Афоне, он мог бы с братством осесть в Иерусалиме. Подобная история была с Пантелеймоновым монастырем, который создал себе дублера на русской земле. Только монастырь боялся гонения от турок, а келлии от греков. Знакомый уже с методами греков, о. Пантелеймон пустился «в иностранные мероприятия», используя дипломатические хитрости. Например, приобрел древнюю обитель не на свое имя, а на имя послушника, который в церковном смысле считался мирянином. По Сен-Стефанскому мирному договору, русские, как и другие иностранцы могли селиться, где угодно. Если бы о. Пантелеймон был бы гражданином Турции, то как православный он полностью попал бы под власть Патриарха, так как по турецким законам Патриарх считался и главою греческого православного народа. Тогда бы ходатайства Патриарха было бы достаточно, чтобы аннулировать покупку Попова. Так как он был русским, то при помощи консула смог реализовать свое право покупать земельный участок в собственность. Власть Патриарха в Порте была огромна. Они пользовались светско-судебной и полицейской властью. Так в берате выданному Константинопольскому патриарху в 1855 году говорится, что султан «благоволил дать новому патриарху полную власть, какую имели его предшественники»[xxxiv]. И патриарху не оставалось ничего иного, как прибегнуть к своей духовной власти: запретить о. Пантелеймона в служении. В общем это было канонически неоправданно. О. Пантелеймон вел достаточно благочестивый образ жизни, не покупал формально указанного участка земли, если бы и покупал, то он не мог только служить в другой епархии по канонам. Но в этом замечен не был. Ход дальнейших событий показал, что греки пытались «извести» о. Пантелеймона всеми доступными им средствами. Но с помощью Посольства о. Пантелеймон сумел выстоять в этой борьбе, посвятив ей практически всю жизнь и отдав ей все силы. Обратим внимание еще и на тот факт, который говорит в пользу о. Пантелеймона: приобретение монастыря в Ливане. После этого стала очевидна искренность о. Пантелеймона, который ставил перед собой цель укрепление православия на Востоке

 

Опять о «политических страстях и низких инстинктах племенной вражды». Келлия свт. Иоанна Златоуста Хиландарского монастыря

 

Келлия свт. Иоанна Златоуста, по словам о. Кирилла, вела свое начало от известного русского духовника иеросхимонаха Арсения, подвизавшегося на Афоне с 20-ых годов текущего столетия. О. Кирилл и братия считали его основателем и первоначальником обители. Его ученик о. Митрофан положил начало созданию русского братства в келлии св. Василия Великого. В 1882 г. братство ввиду прискорбных событий должно было удалиться в келлию Иоанна Златоуста[xxxv]. Там братия начала заводить у себя ремесла и производства и всеми силами пыталась достичь желаемой цели: обеспечивать келлию трудами своих рук. И только в крайних случаях собирались прибегать к благотворительности христолюбивых россиян. Хорошие отношения с монастырем и свобода использования выделенного земельного участка позволили келлии развить у себя производства оливкового и ароматических масел из афонских трав. Келлия смогла организовать иконописную мастерскую, в которой писалось ежегодно по несколько сот икон в византийском стиле. В келлии строились необходимые помещения, был воздвигнут храм. К началу XX века братство состояло из 73 человек, из которых 11 ‑ священнослужители. Для этого трудно было сразу найти достаточное количество средств и пришлось прибегать к займам в среде иноков-греков, которые под проценты охотно давали деньги. Обратим внимание на этот момент: греки выдавали себя за ревнителей древних уставов и часто пытались ссылаться на букву каких-то старых законов. Но Апостольское правило № 44: «Епископ, или пресвитер, или диакон, лихвы требующий от должников, или да престанет, или да будет извержен». Но именно греки широко занимались тогда время этим явно противным для монашества делом. Для русских просто не было другого выхода, как брать взаймы под проценты, ведь нельзя же было оставить существующие промыслы без капиталовложений. С развитием производств и оборотов увеличивались и потребности келлии и, следовательно, долги. Таким образом, образовалась некая группа греков-кредиторов, которая получала от келлии неплохие доходы, так как братия всегда была с ними аккуратна и своевременно выплачивала проценты. В тоже время келлия с такими производствами и связями была вполне кредитоспособна. Перед братией тогда остро стоял вопрос сбыта продукции. Столь широкая деятельность требовала, чтобы в России кто-то этим занимался. Уже в 1878 году братство было принуждено послать в Одессу двух иноков. В течение почти десяти лет они с успехом выполняли возложенное на них обязанности, рассылая афонские произведения по России и отправляя на Афон необходимые товары и съестные припасы. Но в 1888 году по распоряжению Одесского градоначальника эти иноки были высланы на Афон, а находящиеся при них деньги конфискованы[xxxvi]. Чтобы выяснить возможность иметь в России представителей своего братства, которые бы занимались хозяйственными проблемами, и будет ли это разрешаться властями, келлиоты были вынуждены войти в сношение с различными коммерческим и торговыми людьми и при их помощи устроить в Киеве склад икон, масел и других афонских изделий, который стал значительным подспорьем для келлии. Приходилось увеличивать займы и, соответственно, проценты, выплачиваемые заимодавцам. Связь с Россией и развитие производства ‑ все это оказалось важным не только для братства келлии, но и помогло многим русским старцам, которым грозило разорение, и они обращались к о. Кириллу за помощью. Многие были в крайне тяжелой ситуации и говорили, что если они не смогут уплатить нужную сумму к сроку, то их келлии будут по распоряжению протата отобраны и проданы. О. Кирилл не мог отказать таким келлиотам и выручал их. Вот один из сохранившихся списков.

  1. Старцу келлии святых Петра и Онуфрия турецких лир ‑ 300
  2. Старцу келлии святителя Митрофана ‑ 160
  3. Старцу келлии вмч. Димитрия – 270
  4. Старцу келлии прп. Саввы Освященного – 50
  5. Старцу келлии прп. Сергия Радонежского – 100.
  6. Разным старцам каливитам вместе около 100.

 При покупке другими русскими келлий у греков обитель святителя Иоанна Златоуста помогала им средствами, выдавая недостающие суммы. Так, старцу келлии Рождества Богородицы было выдано 200 лир, старцу келлии Трех святителей ‑ 100 тур. лир. Остальным всем месте ‑ около 2000 лир. Эта взаимопомощь, которая была необходима русским келлиотам в условиях враждебного окружения, натолкнула о. Кирилла на мысль, что весьма полезно было бы учредить Братство Русских келлий, которое, заботясь о взаимной помощи, могло бы и искать поддержки у представителей русской власти и, в первую очередь, у дипломатов. На подготовку почвы для создания Братства Русских келлий ушло немало средств, а именно 5000 рублей или 588 турецкие лиры. В 1895 году старец келлии Положения Пояса Богородицы проиграл в турецком суде дело о доме, построенным им в Галате. Дом был построен на средства русского народа и теперь должен был перейти к греческому монаху Иоанникию. Тогда старец обратился к нему с предложением передать дом еще не учрежденному тогда БРОА, но уже существовавшему в зародыше. Он предлагал использовать дом для размещения иноков, по нуждам обителей приезжавших в Константинополь, для проходящих обучение и так далее, но главное было ‑ не потерять русское достояние. Дом удалось за собой сохранить, но обитель должна была приобрести совершенно не нужное ей здание, которое с разными расходами обошлось ей в 1000 лир. Все эти расходы, как и несвоевременные ссуды отрицательно отразились на финансовом положении нашей обители.

После последовавшего воспрещения светским людям торговать на Афоне торговля сосредоточилась в руках 2‑3 греческих монахов. После этого цены на продукты первой необходимости значительно выросли. Пришлось в целях экономии инокам ездить за продуктами в Константинополь, что было чрезвычайно невыгодно и неудобно. Видя все это неудобство, старцы предложили о. Кириллу создать что-то вроде потребительской кооперации. А пока она не была создана, организовать магазин, где бы русские монахи могли покупать все необходимое. У него сохранился на этот счет документ. В этом товариществе не было ничего противоречащего монашеским устоям, а интеграция русских иноков в одно целое тоже была весьма полезна. О. Кирилл в 1893 году назначил трех монахов для устройства магазина, и дело пошло так успешно, что скоро некоторым корыстолюбивым лавочникам пришлось снижать цены. Братство келлии свт. Иоанна Златоустого в то время составляло 60 человек, число питавшихся в обители с паломниками и рабочими ежедневно достигало 100 человек, и это особенно подталкивало о. Кирилла к созданию товарищества. Экономия продуктов для такого многочисленного братства имело большое значение, закупка продуктов на 700‑800 человек могла дать экономию в 45‑50 % и даже более относительно тогдашних афонских цен. Но устройство магазина потребовало новых капиталов, находились они, правда, без затруднений, так как греческие монахи теперь уже приходили с предложениями сами. Однако, по настоянию протата и других лиц, духовных и светских, магазин был закрыт в августе 1895 года, и осталось большое количество товара на сумму около 15 тысяч рублей. И эти товары долго не могли найти сбыта, и такая значительная сумма сразу превратилась в мертвый капитал. Многие вкладчики испугались убытков из-за закрытия магазина и взяли свои вклады обратно, и это принесло еще дополнительное расстройство в дела обители. Это послужило главным ударом по финансовому положению келлии, от которого она не могла без посторонней помощи оправиться. После закрытия магазина кредиторы один за другим стали обращаться в келлию с требованием вернуть им вложенные суммы, и это продолжалось в течение одного года. Сначала келлиоты стали выплачивать долги и уплатили около 3000 турецких лир. Но извлечь все деньги из оборота и уплатить все долги означало оставить братию без средств к существованию. Требование об уплате долгов, скопившихся за продолжение всего существования келлии, было вызвано искусственно противниками обоснования монахов русской национальности на Афоне. Келлиоты стали увещевать кредиторов, объясняя, что если они согласятся обождать известное время, они выплатят все вклады с процентами, не разоряя келлии, а если будут предъявлять все требования одновременно, то кроме того, что келлия разорится очень вероятно сами кредиторы понесут значительные убытки.

Все эти увещевания не произвели желательного действия на кредиторов, однако благодаря здравому смыслу некоторых из них, келлия в течение года кое-как сводила концы с концами. Но вот трое из кредиторов (все они были протатскими антипросопами) потребовали от о. Кирилла немедленной уплаты 200 лир, но за неимением в наличности требуемой суммы он уклонился от платежа. Тогда ему сказали, что если он не уплатит требуемой суммы в срок, с ним поступят «по афонскому обычаю». Афонская практика была о. Кириллу весьма хорошо знакома: она заключается не только в продаже построек и недвижимости, но и в выселении братства. То есть выселении из келлии, по его словам «обустроенной, расширенной и приведенной братством в цветущее состояние трудами своих рук и затратами денежных сумм, жертвуемых русским народом за 14 лет». Такое будущее грозило келлии формально только из-за упорства трех кредиторов, требовавших сумму около 200 лир. Давно доходили до о. Кирилла слухи, что партия противников обоснования русских иноков на Святой Горе стремится во что бы то ни стало, разорить это общежитие, но при этом действуя якобы на законном основании. Они поджидали подходящего повода, но о. Кириллу не верилось, чтобы люди, принявшие на себя «тяготы монашеского сана, могли бы строить такие ковы. Нынешний случай представился, а с ним и раскрылись неблаговидные интриги».

«Неужели с нашей келлией может случиться то, чему мы были свидетелями в келлиях Св. Василия Великого, Св. архидиакона Стефана, Святых Козьмы и Дамиана и в других келлиях? Неужели такое разорение в порядке вещей, когда все постройки и движимость нашей келлии св. Иоанна Златоустого стоят нам более 300.000 рублей и кроме того в обороте имеется значительный капитал, который обращаясь в течение четырех-пяти лет, только своим приращением может дать сумму достаточную для расчета со всеми кредиторами? Наконец на основании какого права и закона Священный Протат Афонский может поступать так с иностранными подданными, хотя и принявшими монашество?»[xxxvii] Далее о. Кирилл говорит, что поступая «по-афонски», протат руководствуется не соображениями справедливости, а «политическими страстями и низкими инстинктами племенной вражды»[xxxviii]. Надеюсь, читающие эту книгу уже получили представление, что это значит.

 О. Кирилл стремился к упрочению финансового положения келлии. Единственная возможность достичь экономической устойчивости была ‑ развивать производства. Это гораздо лучше, чем собирать деньги через просительные письма. Последний способ совершенно не приветствовался ни посольством, ни Правительствующим синодом, ни правительством. Но достойный путь труда, развития производства не всегда прост, как мы видели из сказанного выше. Показательна и история с типографическим прессом келлии. Пресс, способный печатать визитные карточки, бланки, конверты и другие материалы в 1/8 печатного листа был беспрепятственно отправлен в келлию через турецкую таможню. На право производства на этой машине о. Кирилл взял разрешение в Хиландарском монастыре. Афон пользовался особыми правами в Османской империи, и хиландарцы полагали, что каймакам не может запретить то, что разрешено начальствующим монастырем. О. Кириллу подтвердил это и Генеральный Консул в Македонии. Пресс этот видел каймакам и ничего не сказал. Но через три года 25 мая 1899 г. каймакам вызвал о. Кирилла к себе и попросил срочно доставить пресс. Объяснил все это он требованием из Константинополя. После обращения к русскому консулу в Македонии последовал ответ по телеграфу с указанием обратиться в Хиландарь и протат. После нескольких дней переговоров с членами протата и каймакамом представитель Хиландаря обратился к о. Кириллу и попросил как можно быстрее выполнить требование каймакама, потому что промедление в этом деле вызывает раздражение у турок и вредно отражается на монастырских делах в турецких присутственных местах. Станок перевезли на карейскую таможню, и каймакам просил, чтобы он был бы отправлен туда, откуда был привезен. После же оказалось что солунский вали не отправлял каймакаму никаких указаний на счет станка и уверен, что из Константинополя тот не получал никаких указаний. Из переписки с посольством неясно, удалось ли келлии в итоге вернуть станок, но из-за этой истории она понесла дополнительные потери. И очевидно, что на каймакама воздействовали какие-то другие, непринадлежащие к турецкой администрации, враждебные русским силы.

В 1897 году для Златоустовской келлии Хиландарского монастыря наступили трудные времена. Приходилось опасаться за самое свое существование. Отец Кирилл обратился в МИД и жаловался на притеснения келлии свт. Иоанна Златоуста. Но справедливости ради надо сказать, что имелись и другие проблемы.

На Афоне существовало две русские келлии свт. Иоанна Златоуста: Хиландарского монастыря о. Кирилла и Иверского монастыря о. Константина (Семерникова), ставшего очень известным после Японской войны. Это приводило к различным недоразумениям. Обеим этим келлиям приходили пожертвования из России. Были пожертвования, в которых ясно не указывалось какой именно келлии они адресовались. Этого, вероятно, не знали и сами отправители. Как делить такие средства? Ясно, что старцы заботились не о себе лично, а чувствовали себя ответственными перед братией за распределение средств. Действительно, милостиво уступить их другому ‑ лишить братию необходимых средств на строительство и ремонт келлии, на украшение храма, облачения, да и на поддержание братии. И это значит проявить в какой-то мере безразличие к своим близким. Святейший Синод, узнав об этой проблеме, решил все просто: разделить пополам и все. Но не таково было мнение иеросхимонаха Кирилла. Об этом сообщает в письме в Константинополь от 20 октября 1902 г. наместник келлии о. Варсонофий. Схимонах Константин добивался именно такого раздела как более выгодного для своей братии, его келья в ту пору была менее известна, чем келлия о. Кирилла. Поэтому, по мнению о. Варсонофия, безадресные пожертвования следует делить между Хиландарской и Иверской келлией в отношении 2:1. Именно потому, что келлия о. Кирилла была более известна в России и имела больше деловых отношений с Россией. Делиться надо при посредничестве антипросопа Пантелеймонова монастыря, дабы не было никаких споров. О. Варсонофий приводит статистику прошедшего лета (1902 года): о. Кирилл получил через Хозяйственное управление Синода 420 пакетов, а о. Константин только – 8. Без указания точного адреса пришло 92 пакета на сумму 937 рублей. Представитель Пантелеймонова монастыря решил, что делить 2:1 нужно сумму 544 рубля. Соответственно, о. Константину досталось 188 рублей, и таким он дележом был недоволен и подал жалобу, считая, что надо взыскать с о. Кирилла 700 рублей спорных денег. Вмешался протат и поддержал о. Константина. Это вполне понятно, так как о. Кирилл тогда представлял большую опасность для греческих интересов на Афоне. О. Кирилл же запретил выплачивать эту сумму из почтовых поступлений келлии[xxxix]. Обосновывает протест своей келлии о Варсонофий тем, что благоустройство и значимость келлии Хиландарского монастыря значительно выше келлии о. Константина. В первой проживает 118 душ, а во второй ‑ пока всего 6 душ. Первая имеет иконописную мастерскую, производит оливковое и ароматические масла, у о. Константина ничего этого нет. Первая нанимает помещения на Дафни для приёма паломников, более известна в России и имеет деловые отношения с Россией (иконы, масло). Наконец, среднегодовой доход первой келлии 40000 руб. И каждый год эта келлия раздает паломникам деньгами и произведениями своего труда около 13 тыс. руб! Вторая ‑ соответственно 9000 (годовой доход) и 2800 (тратит на паломников) руб. О. Кирилл, исходя из этого анализа считает, что нужно делить эти пакеты вообще из соотношения 15:1. Еще возможный путь устранения недоразумений – запрашивать, куда были отправлены средства у отправителей. Если через месяц не придет ответ, то тогда уже надо делить. Следует решать такие вопросы при участии русского антипросопа и не допускать, чтобы такие дела выносились в Протат, так как он пользуется любым подходящим моментом, чтобы унизить русских иноков в глазах Вселенской патриархии, Святейшего Синода и инославного духовенства. В основном русские сохраняли хорошие отношения с сербским монастырем. Но так как сам монастырь был неоднороден по составу, и одно время сербская партия оставляла небольшую часть монастыря и порою мнение монастыря было переменчивым.

Келлия Иоанна Златоуста по согласованию с довольно скоро почившим после этого митрополитом Никифором взялась возрождать находившуюся в сложном положении Дечанскую Лавру. При этом келлия надеялась таким образом добиться от монастыря переименования в скит. Скит имеет более существенный вес в афонских делах: он может постригать и рукополагать монахов, не спрашивая на то разрешение монастыря. Но келлии не суждено было стать скитом. Большие неприятности, связанные с занятием лавры, начали сказываться. А Ламздорф в ответ на жалобы келлиотов не преминул напомнить, что Императорское общество не одобряет никем не разрешенного братства келлиотов и в письме указывал на публикацию в «Церковных Ведомостях»[xl], сообщавшей о создании братства. О. Кирилл как руководитель и вдохновитель этого братства доказывал Ламздорфу, что эта организация устраивалась с целью поддержки русских интересов на Афоне, «но конечно ничего не мог мне возразить против самовольной его затеи», и против того, что «она выступает за противодействие и подает повод к новым осложнениям»[xli]. Время показало насколько прав о. Кирилл и насколько неправы чиновники МИД. О. Кирилл исходил из трезвых соображений, родившихся в ходе продолжительной жизни на Афоне, то есть из опыта. МИД же исходил из каких-то усвоенных со школьной скамьи схем: что православные все братия, и Россия должна оказывать им помощь. Все это так, вернее, должно быть так, но в действительности каждый народ имеет свои черты и, как отдельный человек, подвержен искушениями. Поэтому с иноверными турками иной раз было легче взаимодействовать, чем с «братьями» греками. Эта книга приводит довольно много свидетельств о национальной розни на Афоне.

 О. Кирилл отвергал свою причастность к вышеуказанной статье, но она привлекла внимание греков. Газета «Константинополис» разобрала эту статью в ближайшем номере. Было высказано возмущение намеками на противостояние греков русским на Афоне (хотя, что тут возмущаться: правда есть правда), на корыстолюбие греков (то же самое) и в конце выражено сожаление, что такой авторитетный орган как «Церковные Ведомости» верит «отголоскам незаслуженной клеветы»[xlii]. Одним словам, негров надо считать белыми, а белых ‑ неграми. И вывод: надо снестись со Святейшим Синодом в том смысле, чтобы публикации в «Церковных ведомостях» подвергались более серьезной цензуре и не давали повода к соблазну. И не надо высказывать мнений, которые не могут «благоприятным образом отразиться на истинных интересах наших и Православия вообще на турецком востоке». Благоприятно жить в самообмане. Слушайте сказки о дружбе народов, а отцы пантелеймоны и кириллы все выдюжат, как выдюжили русские солдатушки на турецком востоке. Из дипломатических отчетов мы получаем подтверждение уже известным статистическим данным[xliii]:

В Хиландарском монастыре до конца XIX века очень хорошо относились к русским монахам. Без особенных затруднений старцы монастыря разрешили расширять жилые помещения, дали благословение на постройку храма, не препятствовали численному увеличению братства и вообще деятельности келлии. Тут мы видим, насколько разительно отличалось отношение к русским славянских монахов от отношения греческих монахов. Келлия при таких благоприятных условиях расцвела. Число братии быстро умножалось, так как препятствий к постригу новых монахов не было, и на Афоне стали уже поговаривать о том, не собирается ли Хиландарский монастырь наделить эту келлию правами скита. Факт развития келлии был налицо, и ей не доставало только официального признания. И в монастыре понимали, что время выдвигает требование переименования келлии в скит. При этом они намекали келлии, что если бы кто-то из членов Российского Императорского Дома или хотя бы Российский посол обратились в монастырь с такой просьбой, то это ускорило бы дело. Переименование в скит имело бы для братии имело бы большое значение. Хорошее отношение монастыря к русской келлии на Святой Горе довольно редко, и если и сложилось неслучайно, то вполне могло бы стать со временем иным. Зависит оно от политической ситуации в мире, от власти в данном монастыре и от личных отношений с братии келлии со старцами монастыря. Все это может измениться, и эти отношения покоятся только на доброй воле. С переменой правления в Хиландаре могут перемениться и отношения к нашей обители. Вместо сочувствия могут начаться притеснения и возникнуть новые конфликты. Как мы увидим, в дальнейшем действительно стали возникать осложнения. Право на создание скита подкрепляется юридическим актом и подтверждается официальными документами, и эти документы не могут быть изменены по произволу. О. Кирилл, понимая важность этого акта, обратился к послу с просьбой поднять вопрос о переименовании келлии в скит. Если бы не нашлось важной особы, пожелавшей обратиться с этой просьбой к монастырю, сам посол мог бы поговорить со старцами Хиландарского монастыря. А келлия в новом состоянии не только продолжала бы служить интересам России, выполнять все распоряжения Российского правительства, но насаждать образование в среде русских иноков и устроила бы школу с курсом российских духовных училищ, а потом и временную специальную монашескую школу.

В 1903 году келлия по соглашению с сербским правительством взяла под свою опеку Высоко-Дечанскую Лавру в Старой Сербии. Это повлекло за собой резкое ухудшение финансового состояния келлии. Но и отношения с монастырем заметно ухудшились. В Сербии ощущалось значительное сопротивление русскому присутствию в Дечанах.

Дело обстояло так. Крайнее разорение и упадок древней сербской святыни – Высоко–Дечанского монастыря – побудила Рашко-Призренского Митрополита Никифора предложить в 1902 г. управление обителью игумену русской келлии Св. Иоанна Златоустого на Афоне о. Кириллу, который и был приглашен с несколькими монахами келлии. Предложение это было сделано с ведома и согласия Сербского Правительства, поддерживающего тесные постоянные связи с Рашко-Призренской епархией и оказывающего ей материальною поддержку. Сербское правительство считало, что опытным русским монахам удастся поднять материальное благосостояние монастыря и престижем русского имени охранить обитель от участившихся нападений и притеснений со стороны албанской части окрестного населения. Кроме того, считалось, что русским удастся подготовить в среде сербской монашествующей братии, далеко не отличающейся благочестием и дисциплиною, кадры воспитанных в духе строгого Святогорского устава монахов, как для Дечанской, так и для других старо-сербских и сербских обителей.

Предложение было принято о. Кириллом, руководствовавшимся с своей стороны, надеждою добиться, благодаря оказанной сербам услуге, ‑ содействия Сербского Правительства возведению в Скит келлии Св. Иоанна Златоуста. Ведь Хиландарский сербский монастыря на Афоне получал от Сербии значительную ежегодную субсидию.

Несколько русских монахов из келлии было вскоре отправлено в Призрень для дальнейшего следования в Дечаны. Однако на первых же порах возникли затруднения.

Вследствие агитации, поднятой сербской демократической печатью, указывавшею на опасность для национальных сербских интересов переход в русские руки древнейшей сербской святыни, русские монахи были задержаны Митрополитом в Призрене и прибыли в Дечаны лишь после продолжительных неофициальных переговоров Российского Посольства в Константинополе с Сербским Представителем при Оттоманском Правительстве. В переговорах с Королевским Правительством одновременно принимал участие, равным образом в неофициальной форме, и Русский поверенный в Делах в Белграде

Водворившийся в след затем в Дечанах о. Кирилл заключил 14 января 1903 года с Рашко-Призренским митрополитом особое условие, по которому общее руководство предоставлялось русскому игумену, без права, однако отчуждать, какую-либо часть монастырского недвижимого имущества. Наряду с русским игуменом в монастыре остается и игумен сербский, подчиненный о. Кириллу и заведующий лишь сербской братией монастырскими метохами (имениями). За истекшие 6 лет управления о. Кириллу удалось в значительной степени поднять как материальное благосостояние, так и благочестие братии. На украшение монастыря и разного рода благотворения было израсходовано к концу 1908 г. около 90 тыс. рублей, включая в эту сумму 40 тыс. из высочайше пожертвованной ежегодной субсидии, а равно и значительные ассигнования из средств Златоустовской келлии и самого г. Кирилла.

Из принятых русским игуменом мероприятий следует в особенности отметить монастырскую школу с пансионом для мальчиков, а также установление даровой фельдшерской помощи и выдачи денежных субсидий местному православному населению.

Благодаря престижу русского имени, монастырь в значительно меньшей степени подвергается притеснениям со стороны арнаутов. Некоторым исключением стал период Русско-японской войны, когда, ободренные неудачами русского оружия, албанцы стали нередко нападать на окрестные сербские селения, угрожая иногда и самому монастырю. Что касается третьей основной задачи, имевшейся в виду при приглашении в Дечаны русских монахов, а именно подготовка под их руководством сербских иноков для пустующих монастырей, то надежды сербов в этом направлении остались неосуществленными.

Пробившись несколько времени в тщетных попытках подчинить мало религиозных в то время[xliv] сербских монахов строгому святогорскому уставу, о. Кирилл по-видимому совершенно отказался от выполнения этой части своей миссии, и в настоящее время в Дечанах имеется лишь весьма незначительное количество иноков сербского происхождение. Недовольство сербов занятием Дечан русскими монахами, между тем, не прекращалось, получая разное выражение в отзывах сербской печати, в органах которой появляется от времени до времени крайне враждебные статьи, направленные против деятельности о. Кирилла и приглашающие русских иноков немедленно покинуть монастырь, вернуть сербам их древнюю святыню.

Предвидя неизбежность оставления Дечан о. Кириллом и братией Императорское Министерство еще в 1905 г. снабдило российского посланника в Белграде тайного советника Губастова соответствующей инструкцией, в коей ему поручалось путем переговоров с Белградским кабинетом положить конец недоразумениям с сербскою Лаврою. В основу предложенного соглашения в виду положить согласие Сербского правительства исполнить данное им в свое время обещание содействовать переименованию Златоустовской келлии в скит.

Далее предполагалось ограничить пребывание русских иноков в Дечанах 10-летним сроком, с факультативным правом продолжить оный по взаимному соглашению сторон. При этом предполагалось также (выговорить на случай ухода русских монахов из Дечан, ‑ представление в полное и бессрочное их управление другого монастыря в Старой Сербии или Королевстве, что казалось весьма желательным для поселения этих иноков, которых после ухода из Дечан уже не в состоянии будет приютить келлия Святителя Иоанна. На последнем пункте Императорское Правительство предполагало не настаивать, если бы о. Кирилл счел возможным отказаться от этого пребывания, найдя для своих иноков другое пристанище.

Несмотря на многократные попытки тайного советника Губастого подвигнуть разрешение этого вопроса, ему, однако, не удалось добиться от Сербского Правительства определенного и положительного обещания содействовать разрешению этого дела в удовлетворительном для о. Кирилла смысле, ‑ а именно в смысле возведения Златоустовской келлии в скит. Причиною этого, при несомненном желании сербов удалить русских иноков из Дечан, ‑ является, как намекнул тайному советнику Губастову сербский митрополит Димитрий – крайняя трудность Королевского Правительства.[xlv]

«В декабре нынешнего года Солунский Сербский консул Лотич привозил на Афон Сербского протоиерея Стефана Димитриевича и представил его в Хиландаре и протате как референта для Хиландаря со стороны Сербского правительства, добиваясь ввести его в состав членов монастырского собора. Однако это ему не удалось, потому что болгарская партия в Хиландаре оказала серьезное сопротивление. Но. О. Димитриевич не теряет надежды и терпеливо выжидает благоприятного момента, а в ожидании получает из Белграда деньги на субсидию Хиландарю и пересылает их по назначению.

Из достоверных источников мне удалось узнать, что именно этому о. Димитриевичу было дано поручение из Белграда настоять, где следует, чтобы о. Кирилла вытребовали из Дечан на Афон так как он де состоит одновременно старцем келлии Св. Иоанна Златоуста и игуменом В. Дечанской лавры быть не может. (Опять та же демагогия, что и с о. Пантелеймоном. Ведь каноны запрещают священнику служить в двух храмах, потому что чаще всего причиной такой «непоседливости» является корыстолюбие. Но в обоих наших случаях можно говорить только о желании помочь братьям, о восстановлении православной святыни – прим. автора).

Ожидая практических результатов действий о. Димитриевича в Хиландаре, на днях я послал туда иеромонаха из братии келлии И. Златоустого. В Хиландаре эпитроп архимандрит Феофил, администратор, присланный из Сербии, заявил посланному, что если о. Кирилл остается старцем келлии на Афоне, то он должен немедленно вернутся. Если же он отказался от звания старца, то в течение сорока дней акт на владение келлии необходимо возобновить, причем вместо о. Кирилла записать старцем новое лицо. Со своей стороны соборные старцы болгарской партии напомнили о переговорах по поводу переименования нашей келлии в скит за взнос в пользу монастыря условленной суммы, оставаясь своего прежнего мнения, что хилендарская <…> не может и не должна платить компенсации за сербские интересы в дечанском недоразумении. Это мнение выразил г. Кохманскому представитель болгарской партии в Хиландаре еще в прошлом году после Пасхи хиландарцы-болгары затем высказали, что они желают освободиться от сербской опеки и если ищут покровительства, то более могущественного, чем сербское. Они снова выдвинули вопрос о переименовании и ожидают от меня категорического ответа.

Из изложенного Ваше Высокопревосходительство извольте усмотреть, что теперь возникает вопрос, оставить ли обитель Св. Иоанна Златоустого на правах келлии или же пользуясь благоприятным настроением соборных старцев Хиландаря из болгарской партии, добиваться переименования келлии в скит. В первом случае перемена документа нам обойдется 10.000 рублей, во втором в 100000 рублей в виду задолжности келлии св. Иоанна Златоуста.

Финансовое положение келлии в настоящее время представляется в следующем виде. Два года тому назад она имела долгов на сумму около 100000 руб., в течение же двух последних лет было погашено долговых обязательств на 21 тыс. 500 руб., то есть более 1/5 всего долга. В этот же промежуток времени келлии пришлось израсходовать на разные предвиденные и непредвиденные расходы Высоко-Дечанской Лавры очень значительные суммы. Если бы В. Дечанская обитель возвратила бы келлии позаимствованное, то при некотором напряжении сил, мы бы устроили дело переименования келлии в скит на предлагаемых болгарской партией условиях без посторонней помощи, но Лавра не в состоянии. Напротив, у нее возникают все новые и новые потребности, вызываемые местными условиями жизни окружного населения как сербского, так и албанского племени. В декабре прошедшего года там была открыта больница и теперь кроме постоянных, в нее является от 20 до 30 амбулаторных больных каждый день. Содержание этой больницы вызывает и побочные расходы, кроме пищевого довольствия амбулаторных больных и сопровождающих их здоровых. Больные албанцы из отдаленных мест поневоле должны останавливаться на ночлег в селении Дечаны, а бедные жители сербы этого села не в силах оказывать и гостеприимства безвозмездно. Отсюда ропот неудовольствия поселян-сербов и возможность озлобления против них албанцев. Во избежание столкновения двух враждующих элементов населения приходится в указанном месте приобрести здание и приспособить его для приема ночлежников. Кроме больницы при обители открывается начальное училище, для которого на приспособление помещения и на содержание учителей потребуются новые расходы. Училище это обитель обязана содержать для писателей села Дечаны и Логаны, которые принадлежат к приходу лавры, и поселяне сербы настойчиво требуют его открытия. Найдется еще много насущно-необходимого, что следовало бы осуществить в древней лавре для того, чтобы придать ей то значение, какое она должна занимать среди местного населения в интересах насаждения и укрепления русского влияния.

Итак, потребности В. Дечанской лавры велики, а средства ее ограничены. Келлия Св. Иоанна Златоустого до сих пор не смогла оказать ей достаточной помощи в денежном отношении не смотря на то, что сама принесла большие жертвы и расстроила свои финансы, а в будущем рассчитывать на ее помощь невозможно. Уже в текущем году она не будет в состоянии уделить лавре такую сумму, как в истекшем году, если не прибегнут к займам, при наличности же интриг со стороны греков и сербов нет надежды заключить займы даже на самых невыгодных условиях. В настоящий момент положение келлии уже очень серьезное и если кредиторы ее войдут в соглашение и все одновременно потребуют удовлетворения, то кризис будет неизбежен. Если все сказанное справедливо, то приходится согласиться с тем, что В. Дечанская Лавра будет в состоянии существовать и приносить посильную пользу, только в том случае, когда в самом непродолжительном времени ей будет оказана серьезная денежная помощь. Единственный источник, на который можно рассчитывать в настоящее время это, по моему мнению, осуществление милостивного сбора в пределах России.

Поэтому я осмеливаюсь еще раз почтительнейше просить не оказать в распоряжении повторить о весьма затруднительном положении русского братства В. Дечанской лавры с просьбою ускорить разрешение на производство иноками ее милостивного сбора по всей России. С чувством глубокого уважения и совершенной преданности имею честь оставаться навсегда Вашего Высокопревосходительства покорнейшим слугою и усерднейшим богомольцем.

 

Иеромонах Варсонофий

Константинополь

20 февраля 1907 г.»[xlvi]

К сожалению, не только для греческого народа были свойственны проявления национализма. В меньшей степени, но все же от него страдал и братский сербский народ. Этому можно найти объяснение, чтобы собрать все свои силы и добиться освобождения от иноземного и иноверческого ига, нужно было объединение на национальной основе. Этот неизбежный национализм нередко вредил делу православия и вносил рознь в среду православных народов. С самого водворения русских монахов в Дечанской Свято-Троицкой лавре судьба этой обители находилась в центре внимания русских дипломатов. Консул С.В. Тухолка регулярно посылал отчеты в Петербург о состоянии дел в обители. Уже в 1903 году он сообщает о духовном состоянии монастыря. Там был в то время некий монах Гавриил, которого Тухолке удалось освободить от тюрьмы в бытность его в призренской семинарии. Впоследствии, он способствовал переводу монаха в Дечаны в декабре 1903 года. Вот этот сербский монах, видимо, не испытывая особой благодарности к русскому консулу привел туда некоего известного скандалиста Бойко, бывшего учителя. О. Гавриил и сам прежде устраивал скандалы иеромонаху Арсению, бывшему первое время представителем златоустовской келлии в Дечанах, а с появлением учителя они просто напросто стали угрожать о. Арсению. Положение было тем тревожнее, что незадолго перед этим был убит сербский монах в Дечанах о. Виссарион. О. Гавриил и другие сразу стали подозревать его спутника о. Елисея и стали обвинять о. Арсения, что тот подстроил это убийство. Хотя у него не было причин, так как покойный мирно жил с русскими, но уже выдвигалось подозрение, что о. Арсений подговорил арнаутов стрелять по монастырю в ночь на 16 декабря 1903 года. О. Елисей убедил турецкую администрацию, что в монаха стрелял арнаут, которого он видел сам. Сербский старец Феофил поставленный митрополитом за игумена хорошо жил с русскими монахами и многократно просил митрополита убрать Гавриила. Тут возникла новая неприятность: хиландарцы вдруг додумались до того, что о. Кирилл и русские монахи отправились в Дечаны без их благословения, а поэтому не имеют права ни заключать договора, ни вообще посылать туда монахов. То есть келлия во всем должна повиноваться кириархиальному монастырю, даже в такой не вмешавшейся ни в какие каноны и не имевшей прецедентов акции. Афонское право XVIII века совсем уж нелепо смотрелось на рубеже XIX и XX. Следовательно, писали они митрополиту Никифору, следует их немедленно удалить, а договор разорвать. Митрополит переслал это письмо консулу с заявлением, что о. Кирилл обманул его и просил его выступить в защиту «церковных канонов». Тухолка, разумеется, понял, что никакого обмана не было, но дипломатично сказал митрополиту, что этот вопрос должен быть рассмотрен Русским Правительством и Сербским министерством. Вопрос этот поднимался не раз. Так в письме от 30 января 1907 года о. Варсонофий сообщает послу о статье в местной газете «Тахидромис», а  28 января <пришло> извещение о том, что Священный Синод при Константинопольской Патриархии сделал распоряжение о высылке о. Кирилла из Дечанской Лавры на Афоне, потому что на основании правил духовного управления звание игумена лавры несовместимо со званием старца келлии. Из достоверных источников нам сообщили, что распоряжение это будет приведено в исполнение через ипекского мутесарифа.

Нет сомнения, что постановление Синода вызвано происками сербов, которые не могут переварить игуменства о. Кирилла в Дечанской Лавре….» Далее о. Варсонофий акцентирует внимание на том, что о. Кирилл отправляясь в Дечаны, объявил братству келлии, что он слагает с себя обязанности старца и тогда же написал завещание, которое письменно подтверждает его отречение. С этого момента о. Варсонофий принял на себя управление делами келлии. Два года назад была нота сербского правительства по поводу несовместимости этих званий в одном лице, и Посол ответил, что о. Кирилл отказался от настоятельства в келлии св. Иоанна Златоуста и состоит только игуменом в Дечанской обители. И он известил об этом Хиландарский монастырь, Протат и Патриарха[xlvii]. Сам консул понял, что содержание монастыря потребует больших средств, а у о. Арсения уже боле 150 лир долга. Надо бы сразу постараться выяснить у о. Кирилла в состоянии ли он, по его мнению, содержать монастырь, и если нет то, лучше отказаться сразу. Вначале правительство занимало другую позицию. Митрополит же сильно мешал общине, например, в 1903 году монахи обратились к Тухолке с жалобой, что он запер архивы в сейфе, и нет возможности по обычаю свести счеты в конце года[xlviii]. В феврале 1904 года казалось, что проблемы между русскими и сербскими монахами близки к разрешению. Сербский комитет на тайном заседании принял решении о дечанском вопросе. Посол Зиновьев предписывал русским монахам рассмотреть предложения сербов и поставил представителя келлии в известность. Он в скором времени был вызван для выработки изменений в первоначальных условиях между келлией и монастырем митрополитом Никифором. Одним из следствием будет удаление из монастыря представителя монастыря о. Саввы и заменен о. Обрадом из Ипека, пользующимся хорошей репутацией. Сербское правительство поняло, что нужно оставить русских монахов в Дечанах, и что причина разногласий главным образом в распущенности сербских монахов, которая вполне объяснима, так как турецкое иго привело к упадку сербского монашества. Оно было совершенно незнакомо с организованной иноческой жизнью в обители. «Главными их недостатками нужно считать – зависть, интриги и хитрость, благодаря чему совместная жизнь с ними должна быть действительно тяжелой. Однако, если принять во внимание, что сербы приняли афонских иноков именно для того, чтобы создать, так сказать, обитель-образец для прочих монастырей в Старой Сербии и поддержать эту историческую святыню в глазах арнаутов, то и русским монахам следует относиться особенно осторожно к своей деятельности в Дечанах и стараться выйти из затруднений на первое время примерами кротости и терпения. Тогда как по сведениям, имеющимся в распоряжении миссии, принципы эти применяются ими скорее скупо»[xlix]. Тухолка был вынужден пожаловаться митрополиту Никифору на о. Гавриила и требовал уже его удаления. Но митрополит назло Консулу назначил монаха Гавриила письмоводителем монастыря. А в декабре в монастырь пришел еще один учитель Цветко Стоматович, тоже учитель. Он занимался агитацией против русских монахов, и, увы, видимо, именно поэтому был назначен сербским правительством в Дечаны, а бывший учитель Милевой Перич, бывший в прекрасных отношениях с монастырем, был удален. Действуя таким образом, сербское правительство способствовало возникновению ссор и скандалов, а оно бы должно было стремиться их избежать. Тухолка сказал о. Арсению, чтобы тот не вмешивался в дела школы и был осторожен с Цветкой. Но Цветко нечем было заняться, так как здание школы все равно было полуразрушено и кроме того сербы ближайшей деревни сказали, что не отдадут своих детей этому человеку, так как уже имели конфликт с ним. Солдаты по приказу мутесарифа[l] внимательно следили за этими тремя сербами Цветкой, Бойкой и монахом Гавриилом, что делалось по письму о. Арсения. 15 декабря солдаты сделали обыск в келье о. Гавриила, где были другие два серба и нашли там револьвер, после чего Бойко и Цветку арестовали, заключили в тюрьму в Ипеке. Турецкая администрация следила за этими сербами, потому что считала, что они и замышляли против о. Арсения. Интересно, что Цветко и Бойко были арестованы, а о. Гавриил скрылся в келье и заперся, и этого оказалось достаточно, чтобы избежать неприятностей. Тухолка же походатайствовал перед турками, чтобы сербы не подверглись наказанию, а просто были высланы из этого района. Но Консул писал Послу, что этим случаем надо воспользоваться, чтобы добиться признания за о. Арсением права удалять из Дечан буйных и подозрительных лиц и добиться удаления о. Гавриила, который как черногорский подданный должен был бы уехать в Черногорию. От сербского правительства надо бы потребовать удалить Цветку, вместо него водворить любимого народом Перича[li]. Сам же Тухолка обратился к мутесарифу с просьбой провести обыск у всех монахов  и отобрать оружие, потому что их «дело молиться, а не воевать», и указать ему тоже на право о. Арсения удалять всех подозрительных и буйных, в первую очередь Гаврилы, который первый является источником смут. 16 декабря вечером была слышна стрельба в монастыре. Стреляли видимо арнауты. Тухолке стало известно также, что активно выступал против русских монахов бывший ректор Призренской семинарии о. Стефан Дмитриевич. Таким образом, получается, что на монастырь Дечаны тратятся русские деньги, и это вызывает раздражение у сербов и озлобление, а не чувство благодарности 5 июля 1906 года[lii].

Ухода русских же русских был нежелателен по политическим причинам.

В марте 1905 года Тухолка доносил, что о. Кирилл потратил в Дечанах своих около 1500 лир. Расход на нужды братии с 3 февраля 1903 года по 15 ноября 1904 выразился в 1370 лир.

В то же время доход не превышает 1270 лир. Принадлежащие Дечанской Свято‑Троицкой лавре земли и помещения разбросаны по Албании и имеются за пределами Турции в Боснии и Сербии.

В июле 1905 года русские дипломаты жаловались, что Сербия в дечанском вопросе не проявляла той предусмотрительности, которую от нее могли бы ожидать. Кабинет министров часто меняется, но вне зависимости от смены нет никакого продвижения. Неясна заинтересованность Русского Правительства в разрешении конфликта: то ли продвижение русской политики в Македонии, то ли укрепление братства русского и славянского народов, то ли еще неизвестная нам причина, но Министр Иностранных Дел напоминал посланнику в Сербии Губастову, что Россия оказала Сербии поддержку в Битольском инциденте и подарила Сербии 10 млн. ружейных патронов, что можно было бы использовать для разрешения этого вопроса. И надеялся, что Сербия оценит покровительство России. Митрополит Никифор, к сожалению, обладал слишком скверным характером и все время мешал русским монахам, пытался назначить близкого к себе какого монаха Мирона, чтобы внесло бы дезорганизацию в монастырь. Если бы здоровье митрополита не ухудшилось бы, то вероятнее всего Правительство вынуждено было бы обратиться к посредничеству русских дипломатов, чтобы те добились бы его отстранения в Константинополе административным порядком.

В письме Кохманскому от 11 декабря 1909[liii] о. Кирилл пишет, что за шесть лет братия достигла 20 человек. Счета он отправил послу Чарыкову, и теперь Тухолка просит разрешить сбор для монастыря и келлии в России. Бюджет составил в 1910 году 1500 лир. По сообщению Тухолки финансовое положение обители было тяжелым: арнаутам надо было платить по его выражению «бакшиш», в монастыре кроме иноков проживало до 20 рабочих, и много ищущих убежища, и о. Кирилл был вынужден закупить многие нужные вещи. Кроме того здание разрушалось и требовало ремонта[liv]. И еще необходимо было содержать школу. А митрополит в то время лишил монастырь всех метохов. Кроме того Тухолка по секрету доносил в Россию, что о. Кирилл без толку тратит деньги на право и налево, и его добротою многие пользуются. Что же такова была натура предводителя русских келлиотов. Не тянул он деньги с России для собственных нужд, а большие проекты, и малые нужды просителей, ставили его в тяжелое финансовое положение.

В 1907 году Консул сообщал, что Дечанский монастырь разорен, так как доходы келлии Иоанна Златоуста сократились, и она уже не может самостоятельно поддерживать сербский монастырь. Вокруг монастыря возникало много нехороших историй, и очевидно, много интриг начиналось в Сербии. Тухолка в своем докладе послу Зиновьеву о поездке в Петербург рассказывал, что докладывал там о как можно более быстром урегулировании дечанского вопроса переговорами с Сербией, ибо сегодняшнее положение чревато многими нехорошими последствиям. Говорил о необходимости дать субсидии о. Кириллу, иначе ему придется покинуть Дечаны. Его Величество по докладу о. Кирилла соизволил выделить о. Кириллу субсидию в 10 тысяч рублей и российским правительством для поддержания обители братского сербского народа с ежегодно выделялось эта сумма1904 по 1909 год.

Хорошо иллюстрируют положение в Дечанской лавре два следующих письма о. Варсонофия.

«Ваше Превосходительство.

7-го текущего апреля нашу келлию на Афоне посетил солунский сербский Консул и на вопрос мой, не заведет ли он на соборе хиландарских старцев речи о переименовании нашей келлии в скит, отвечал, что не имеет никаких инструкций по этому вопросу от своего правительства. Вслед за сербским консулом прибыл на Святую Гору управляющий Российским Генеральным Консульством в Македонии Николай Вячеславович Кохманский и при своем посещении Хиландаря возбудил на соборе вопрос о предоставлении нашей афонской обители скитских прав. На это предложение хиландарские старцы ответили, что Хиландарский монастырь не прочь исполнить просьбу братства златоустовской обители, но это возможно не иначе, как за определенный вклад, так как поступление денежной суммы может помочь монастырю в упорядочении его разоренных финансов. Из такого ответа следует заключить, что Белградское правительство не имеет силы в Хиландаре, старцы же главари партий в монастыре держатся таких же взглядов, о которых я уже несколько раз имел честь докладывать.

Вашему Высокопревосходительству, а именно, что за определенную сумму келлия наша будет переименована в скит. Сумму эту, старцы определяют в 10000 тур. лир, если братство не будет просить прирезки земли; в случае же прирезки земляного участка выше вышесказанная сумма должна быть увеличена еще на 10000 лир. Хиландарцы требуют, чтобы мы взяли эту сумму разом и объясняют, что, имея капитал, они надеются избавиться от сербской опеки. Надо полагать, что соборные старцы и уступят кое‑ что из суммы в 20000 тур. Лир. Конечно, мы поторгуемся.

Покончить дело не трудно, но для это надо иметь наличные деньги. К сожалению денег у нас нет. Необходимую сумму мы могли бы добыть только путем сбора в России. Наш иеромонах о. Арсений на днях представился нынешнему Обер-прокурору Святейшего Синода князю Оболенскому и между прочим спросил князя, можно ли надеяться получить разрешение на производство сбора в России. Князь Оболенский ответил утвердительно, но прибавил, что разрешение может быть дано только после представления Российского Императорского Посла в Константинополе. Момент теперь благоприятный и упустить его было бы нежелательно.

В виду изложенного еще раз осмеливаюсь почтительнейше приказать кому следует сделать представление в Святейший Синод о разрешении братству Высоко-Дечанской Лавры произвести милостивный сбор по всей России.

С чувством глубокого уважения и совершеннейшей преданности имею честь остаться навсегда Вашего Высокопревосходительства покорнейшим слугою и смиреннейшим богомольцем. Иеромонах Варсонофий».[lv]

 

« Ваше Высокопревосходительство!

 В 1903 году вслед за тем, как русские иноки поселились в Высоко-Дечанской Лавре, игумен ее о. Кирилл подал докладную записку Его Высокопревосходительству, Господину Российскому Императорскому Послу в Константинополе, в которой было сказано, что если произвести поверхностный ремонт соборного храма и зданий обители, и, если за ним не следует основательных исправлений и переделок с целью приспособления жилых помещений для удобства братства и многочисленных поклонников, стекающихся в обитель из окрестных сел, то следует его признать расходом не производственным. На основательный же ремонт Высоко-Дечанской Лавры, ее храма, трапезной и остальных жилых помещений и хозяйственных построек потребуется сумма, по крайней мере, в три раза большая вышеозначенной. Сельские обыватели окружных сел выражают неудовольствие, что в Дечанской Лавре до сих пор не открыто училище с пансионом для детей беднейшей части населения. Русское братство Высоко-Дечанской Лавры, действительно дало согласие на открытие училища для молодых иноков-сербов, но открыть его не имели возможности за неимением на это необходимых средств. Теперь же из разных официальных и неофициальных источников мы слышим порицание русским инокам, поселившимся в Высоко-Дечанской Лавре за их бездеятельность и исполнение взятых на себя обязательств.

В виду того, что средства Высоко-Дечанской Лавры весьма ограничены и не позволяют предпринять фундаментального ремонта обители, не говоря уже об открытии училищ, игумен и братство Высоко-Дечанской Лавры имеют честь почтительнейше просить Ваше Высоко превосходительство получить у кого следует разрешение на производство в России милостынного сбора. По мнению братства обители, иеромонах о. Арсений самый подходящий человек на которого можно возложить исполнение такой миссии в России.

С чувством глубокого уважения и совершенной преданности имею честь оставаться навсегда Вашего Высокопревосходительства покорнейшим слугою и смиреннейшим богомольцем. Доверенный Высоко-Дечанской Лавры иеромонах Варсонофий. Константинополь 14 декабря 1905 года»[lvi].

Из этих писем видно, что келлия упорно добивалась переименования келлии в скит. И восстановление Дечанской лавры в их понимании увязывалась с этим.

По мнению русских,  хороший порядок возможен только в киновии. Вот и русские монахи, приходя на Афон, через какое-то время искали келлии и собирали там соотечественников и затем начинали бороться за права киновии. Если обитель была скитом, то все равно она была киновией, все равно она рано или поздно превращалась в общежитие. Вот и получались такие удивительные явления, как общежительные скиты. Чем же такой скит отличается от монастыря? Размерами? Оказывается скит положено считать скитом по некоторым афонским законам, которые регламентируют афонское устройство.

Идиоритмическое устройство вызывало недовольство не только у русских, но и у греческих келлиотов. Монастыри обладают уникальной историей, своими традициями, но в ту пору их занимали далеко не самые духовные люди. Подвижников уже тогда скорее надо было искать в келлиях, чем в общежитиях. Но греческие келлиоты по закону крови поддерживают свои монастыри – уж лучше терпеть несправедливости и поборы, чем запустить на Афон русских. Немного расширившись, келлиоты начинали действовать в духе иосифлянства, занимать другие пустующие обители, создавать издательства, производства, писать иконы, давать образование монахам, даже посылать миссионеров к другим народам. Конечно, это нарушало афонский уклад и вызывало негодование у подвизающихся афонских монахов, и тем более уж у неподвизающихся, эллинистов борцов за освобождение, за возрождение величия греков, эллинистов.

И последнее, что хотелось бы сказать о Дечанском монастыре. Во время Второй мировой войны, Дечанский монастырь был  в тяжелом положении из-за неизменного враждебного отношения албанцев. Приходилось искать поддержки даже у оккупантов.

«И вот однажды итальянский полковник известил русского монаха о том, что лавру хочет посетить вице-король Албании Джакомини. Высокий сановник прибыл в сопровождении многочисленной свиты. Будучи католиком по вероисповеданию, вице-король терпеливо выстоял долгий монастырский молебен, после чего был приглашен в трапезную, стены которой украшали портреты русских первоиерархов и очень большого размера портрет св. прав. Иоанна Кронштадтского. Ясно, что после этого визита должна была решиться судьба лавры. Тут надо было бы говорить и говорить русскому церковному дипломату. Но на каком языке говорить, если он не знал ни французского, ни итальянского языка, которыми, в свою очередь, хорошо владел итальянец. Приходилось пользоваться услугами своих противников албанцев, а те, естественно, перевирали слова игумена в свою пользу. И тут произошло то, что принято называть счастливой случайностью. К о. Феодосию подошел пожилой русский монах Герасим и стал что-то говорить на ухо своему игумену. “Почему Вы говорите между собой по-русски и откуда знаете этот язык?” - вдруг проговорил Джакомини на чистейшем русским языке, что заставило русских монахов вздрогнуть от неожиданности. “Да ведь мы сами-то русские”, - чуть не закричал игумен. Все преграды были в один миг сломаны. Слово за слово, и вице-король поведал о. Феодосию о самых счастливых днях своей жизни, проведенных в Петербурге в качестве офицера военной миссии своей страны. О. Феодосий не упустил возможности познакомить итальянца не только с историей монастыря, но и с историей Косова, конечно, упомянув и о том, что истинными хозяевами этой земли являются сербы, и только во времена турецкого владычества началось заселение турками и албанцами. Выслушав все внимательно, расчувствовавшийся вице-король сказал: “Вот где не ожидал я встретить русских! Верю вам, и во всем этом вижу промысел Божий. Косовские святыни были в большой опасности, но теперь не беспокойтесь и живите спокойно. Если же местные албанцы посягнут на ваше имущество или жизни, я прикажу карабинерам выжечь все их окрестные села!” Так русские вторично спасли Высоко-Дечанскую лавру[lvii]».

 



[i] П. Троицкий. История русских обителей на Афоне. М. 2010.

[ii] Греческий стол 1911. Д. № 5040. Л. Донесение Генерального Консула в Иерусалиме Г. Императорскому Послу в Константинополе. от 5 января 1911 года

[iii] Письмо Василию Николаевичу(?) от А.Г. Шебунина. Фонд Посольство в Константинополе. Ф. 180. Оп. 517/2 Д.3229 Л.12

[iv] Фонд Посольство в Константинополе. Ф. 180. Оп. 517/2 Д.3229 Л.16

[v] Там же Л.21

[vi] Более подробно об о. Феодосии см. Павел Троицкий. История русских обителей Афона. И Павел Троицкий Схимонах Феодосий и казачка Татиана. Наука и религия

[vii] АВПРИ. Фонд Посольство в Константинополе. Ф. 180. Оп. 517/2 Д. 7211 Л. 3

[viii] Там же Л. 4

[ix] Там же П. 51

[x] Несколько лет назад о. Пантелеймон при содействии Генерального Консульства в Солуни, тайно от монастыря провез на келлию один колокол, на получение коего у таможни Каракалла также не давал разрешения.

[xi] П. Троицкий. Русские на Афоне ХIX‑XX век. М. 2003. С.145‑153

[xii] Там же Л. 12-15

[xiii] Там же Л. 26

[xiv] Там же Л. 53

[xv] Там же Л. 47.

[xvi] Там же Л. 49‑50

[xvii] Там же Л. 41

[xviii] Там же Л. 33‑36

[xix] Там же Л. 43.

[xx] Там же Л. 44.

[xxi] Там же

[xxii] Триполи (араб. طرابلس Trāblos) — второй по величине город в Ливане.

[xxiii] Письмо о. Пантелеймона Послу в Константинополе от 4 июня 1911 года. АВПРИ. Ф. Посольство в Константинополе 180 ОП 517/2Д. 3450 Л. 30‑31

[xxiv] АВПРИ. Ф. Посольство в Константинополе 180 ОП 517/2Д. 3450 Л. 19 об

[xxv] АВПРИ. Ф. Посольство в Константинополе 180 ОП 517/2Д. 3450 Л. 2

[xxvi] АВПРИ. Ф. Посольство в Константинополе. 180 ОП 517/2Д. 3450 Л. 15‑16 об

[xxvii] Козлов В.. Святая Гора Афон и судьбы её русских обителей. Дипломатический вестник 1990, М.1992 С..244.

Спутник русского паломника по Афону. сост. А. Павловский. М. 1905 110‑115

Извещение от обители Воздвижения Креста Господня на Афоне. Русская Афонская типография. 1913

[xxviii] АВПРИ. Ф. Посольство в Константинополе 180 ОП 517/2Д. 3450 Л. 23 об

[xxix] Письмо Генерального Консула Батюшкова камергеру Гулькевичу от 23 января 1914 года АВПРИ. Ф. Посольство в Константинополе 180 ОП 517/2Д. 3450 Л. 11

[xxx] Письмо камергера Гулькевича Генеральному Консулу Батюшкову от 10 февраля 1914 года АВПРИ. Ф. Посольство в Константинополе 180 Оп. 517/2 Д. 3450 Л. 11

[xxxi] АВПРИ. Ф. Посольство в Константинополе 180 Оп. 517/2 Д. 3450 Л. 1.

[xxxii] АВПРИ. Ф. Посольство в Константинополе 180 Оп. 517/2 Д. 3450 Л. 6‑6 об.

[xxxiii] АВПРИ. Ф. Посольство в Константинополе 180 Оп. 517/2 Д. 3450 Л. 8‑8 об.

[xxxiv] А.П. Лебедев. История греко-восточной церкви. СПб. 2004 С. 90

[xxxv] Павел Троицкий. История русских обителей Афона в XIX-XX веках. М. 2009. С. 191

[xxxvi] Подобная деятельность властей, думаю, требует объяснения, которое, вероятно, будет дано будущими исследователями. Как православная Российская Империя могла мешать русским инокам на Афоне? Если их хотели обвинить в нечестности или нарушении монашеских уставов, то требовались бы какие-то доказательства. Внешне создается впечатление, что российская власть действовала по наводкам афонских недоброжелателей русских иноков. Сначала кто-то возбудил подозрение, что большинство русских иноков являются неблагонадежными. Потом эти идеи подхватили русские «знатоки» православного Востока. Но большинство келлиотов, как показала история, были жертвенными и честнейшими слугами отечества и церкви. В среде русского высшего духовенства все время вызывается подозрение к русским монахам, а ведь ряд русских иерархов, если не находится под греческим влиянием, то в чрезвычайно дружественных отношениях с некоторыми влиятельными архиереями Константинопольской церкви. А мы прекрасно знаем, какими хорошими политиками были греческие священнослужители. О поведении русских келлиотов.

[xxxvii] Посольство в Константинополе Ф. 180. Оп 517/2 Д. 3225 Л 28‑28 об. Послу от иеросхимонаха Кирилла

[xxxviii] Там же

[xxxix] Посольство в Константинополе Ф. 180. Оп 517/2. Д. 3225 Л.11‑12 письмо иеромонаха Варсонофия от 20 октября 1902 года.

[xl] «Церковные Ведомости» 1897 г. № 27

[xli] Посольство в Константинополе Ф. 180. Оп 517/2. Д. 3225 Л 2‑5

[xlii] Там же

[xliii] Посольство в Константинополе Ф. 180. Оп 517/2. Д. 3225 Л 9‑10 Письмо И.А Зиновьеву от Гирса и 11‑12 письмо иеромонаха Варсонофия от 20 октября 1902 года.

[xliv] Упадку монашества послужило не только само по себе турецкое иго, но и борьба с ним сербского народа. Монахи, призванные отрешиться от всего земного, вынуждены были участвовать в национальной освободительной борьбе, что нисколько не способствовало их духовному росту.

[xlv] Греческий стол № 4069 Дечанский монастырь Л.8

[xlvi] Посольство в Константинополе Ф. 180. Оп 517/2. Д. 4068 Л 95‑97.

[xlvii] Письмо от 30 января 19О7 года. Посольство в Константинополе Ф. 180. Оп 517/2. Д. 4068 Л.46 Л. 98‑99

[xlviii]. Письмо консула Тухолки Послу в Константинополе от 30 декабря 1903 г. Посольство в Константинополе Ф. 180. Оп 517/2. Д. 4068 Л.46 Л. 114‑115

[xlix] Депеша Коллежского Советника Муравьева- Апостола-Корабьина от 11 февраля 1904 года. АВПРИ Ф. Посольство в Константинополе Ф. 180. Оп 517/2. Д. 4068 Л.112

[l] Мутесариф-ембал (чит. мутесариф-емвал) — чиновник по имущественным делам

[li] Письмо Консула Тухолки Послу И. А. Зиновьеву. Призрень 22 декабря 1903 года. АВПРИ Ф. Посольство в Константинополе Ф. 180. Оп 517/2. Д. 4068 Л.116

[lii] Посольство в Константинополе Ф. 180. Оп 517/2.Д. 4068 Л. 2

[liii] Посольство в Константинополе Ф. 180. Оп 517/2.Д. 4068 Л.8

[liv] Донесение Русского консула в Призрене графа С.В. Тухолки ТУХОЛКА Сергей Владимирович (1874–1954) от 21 октября 1904 года Посольство в Константинополе Ф. 180. Оп 517/2. Д. 4068 Л.46

[lv] Письмо поверенного в делах келлии о. Варсонофия Константинопольскому послу от 24 апреля 1906 Посольство в Константинополе Ф. 180. Оп 517/2. Д. 4068 Л.103

[lvi] Письмо поверенного в делах келлии о. Варсонофия Константинопольскому послу Посольство в Константинополе Ф. 180. Оп 517/2. Д. 4068 Л.105

[lvii] Павел Троицкий. МОНАСТЫРЬ ВИСОКИ-ДЕЧАНИ И РУССКИЕ МОНАХИ. «Славянская душа».

 

 

    Павел Троицкий
Русские келлиоты на Афоне по материалам Архива Внешней Политики

 

 
Комментарии
Всего комментариев: 1
2013/12/05, 14:55:40
склоняю голову отцы святые перед вашей смелостью решимостью терпением выносливостью р б Татьяна г одессе
татьяна
Добавить комментарий:
* Имя:
* Сообщение [ T ]:
 
   * Перепишите цифры с картинки
 
Подписка на новости и обновления
* Ваше имя:
* Ваш email:
Последние обновления на портале
Монах Симеон Афонский
Написать икону на Афоне
Виноградная Лоза Симеона Мироточивого, Афон, Хиландар
Честной пояс Богоматери
Заказать поминание на Афоне
Конкурс на лучшую фотографию Святой Горы Афон
Афон, И.А. Гарднер, Впечатления и воспоминания - I
Святая Гора Афон, И.А. Гарднер, Воспоминания - II
Высказывания католиков об Афоне. Божья Гора. Амарандо Сантарелли
Паисий Святогорец
Афонский патерик или Жизнеописания святых на Святой Афонской Горе просиявших
Афонский спецназ. Старец Ипполит (Халин)
Паисий Святогорец. Житие (ВИДЕО) Часть I
«Лучшее стихотворение об Афоне»
Паисий Святогорец. Житие (ВИДЕО) Часть II
Паисий Святогорец. Житие - III часть
Паисий Святогорец. Житие (ВИДЕО) - IV часть
Паисий Святогорец. Житие (ВИДЕО) Часть V
Филофей Коккин Житие Саввы Нового - Часть I
Филофей Коккин Житие Саввы Нового Часть II
Паисий Святогорец Отношение к электронным паспортам
Порфирий Кавсокаливит об антихристе и электронных паспортах
Старец Порфирий Кавсокаливит (Баирактарис)
Павле Рак Приближения к Афону (Одно из лучших описаний!)
Порфирий Кавсокаливит, Часть I
Порфирий Кавсокаливит Поучения Часть II
Сергий Веснин
Афон 1844 Письма святогорца Часть I
Афон 1845 Письма святогорца Часть II
Афон 1846 Письма святогорца Часть III
Афон 1847 Письма святогорца Часть IV
Афон 1848 Письма святогорца Часть V
Афон 1849 Письма святогорца Часть VI
Неизвестные страницы истории
Герасим Менайас
Афон фото
Василий (Григорович-Барский) Странствования
Лучшие фотографии Афона
Житие Илариона - Грузина
Афон: вчера и сегодня
Порфирий (Успенский)
Силуан Афонский
Сергей Соловьёв
Athos
Ученым
История России
Святая Гора XVIII - XX Исторический контекст эпохи
Отзывы о книгах
Анонсы книг
Русский Афон
Нил Сорский
Паисий Величковский
Русские старцы об Афоне
Святые Афона
Старцы Афона
Форум портала Афон
Крест
Сладкое Лобзание
Достойно Есть
Иверская Икона Вратарница Афона
Скоропослушница
Всецарица
Троеручница
Млекопитательница
Страшное Предстательство
Отрада Утешение
Экономисса
Одигитрия
Целителя Пантелеймона
Праведной Анны
Николая Чудотворца
Николы
Икона Георгия Победоносца
Икона Богоматери Милующая
Акафист и икона Божией Матери Игумении Горы Афонской
Икона Богородицы Ктиторская
Богоматерь
Богородица Елеоточивая
Икона Божьей Матери Иерусалимская
Пресвятая Богородица Герондисса
Икона Св. Иоанна Предтечи
Акафистная
Икона апостолов Петра и Павла
Икона Богородицы Мироточивая
Монреальская Иверская икона
Икона Богородицы Одигитрия
Икона вмч. Георгия
Икона Преображения Господня
Афанасий Афонский житие икона
Тихвинская икона
Живоносный Источник
Иерусалимская
Икона великомуче­ника Георгия Зограф
Богоматерь Скорбящая
Мати Молебница
Святыни Афона
Акафист
Матрона Московская
Гавриил Зырянов Икона Акафист
Жития
Русские монастыри скиты
Тайны Афона
Новый Афон
Соловки
Валаам
Троице Сергиев Лавра
Киево-Печерская Лавра
Иеромонах Симон "Тихие песни уединения"
Иером. Серафим (Захаров). Живое предание Афона
Фильм: Игумен архимандрит Евлогий (Иванов)
Закончена публикация писем Сергия Веснина, это, без сомнения, лучшее описание Святой Горы Афон. Мы закончили публиковать Житие старца Паисия Паисий Святогорец Житие. В историческом разделе начата публикация истории строительства Новоафонского монастыря: Новый Афон монастырь в Абхазии на Новом Афоне.

Свобода - это | Свобода | Дверь, которая нарисована на стене | Свобода в Любви | Как стать свободным | Вкус Свободы | Умереть за Любовь| Скорби | Необходимое и лишнее | Нечистая совесть | Окаменевшее сердце | Смерть | Жизнь | Союз двух сердец | Истинная Любовь | Высшая форма Любви | Преданность и верность | Труд сердцем | Прямота и честность | Стойкость и решимость | Умение любить | Верность | Деньги | Богатство | Духовное здоровье | Человек – это | Ум и разум | Ум | Предательство| Улица детства | Язык Любви | Стихи о Любви | Вечная Любовь | Суть Любви | Любовь и правда | Правда| Молитвы| Любовь и страсть | Любовь и жизнь | Цельная Любовь | Здоровье души| Смирение и помыслы| Истинное смирение| Смирение и ум| Смирение и страх| Смирение и мир| Преданность| Катунакия | Каруля | Керасья | Келия Провата | Скит Малая Анна | ... и многие другие тайные тропы Святой Горы...

Монастыри Афона
Великая Лавра Афанасия | Ватопед | Ивирон
Хилaндар | Дионисиат | Кутлумуш | Пантократор
Ксиропотам | Зограф | Дохиар | Каракал | Филофей
Симонопетра | Агиа Павла | Ставроникита | Ксенофонт
Григориат | Эсфигмен | Пантелеимонов | Констамонит

Русские обители Афона| Пантелеимонов монастырь | Старый Русик | Андреевский скит | Ильинский скит | Скит Новая Фиваида | Создание скита Новая Фиваида | Крумница | История скита Крумница | Ксилургу
Пока мы не решились на Добро, стяжание его представляется трудным, но как только мы решимся, трудности отступают. (Монах Симеон Афонский, из устных поучений)

Афон статистика ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - logoSlovo.RU Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru
Создание и разработка сайта - веб-студия Vinchi & Илья

При копировании или цитировании текста и фотографий необходимо давать
активную ссылку http://www.isihazm.ru

(В связи с вопросами наших читателей оповещаем, что Монах Симеон Афонский ни в интернете, ни в каких сайтах участие не принимает. Он пребывает в затворе, не принимает посетителей, не имеет страниц в соц.сетях. С Богом!)

Монастырь Дивеево