Валаам

Лет до 20-ти отец Тихон подвизался на Валааме изумительным образом и наконец, чтоб праздностью бесед не отвлекать­ся от Иисусовой молитвы, стяжанной строгими трудами послушания, придумал связать свои уста молчанием. Вследствие сего отец Тихон притворился, будто апоплексический удар пора­зил язык его; на все вопросы начальства и бра­тии он начал отделываться минами, а потом мало-помалу утвердился в подвиге молчания и вышел из него победителем.

Носились, впрочем, слухи и все знали, что отец Тихон притворно, а не по болезни молчал, но никто не был в силах развязать его языка ни убеждением, ни ласковостью, ни легкой пыт­кой, исключая некоторых особенных случаев и крайностей, когда сам он, без всякой просьбы со стороны других, раскрывал свои уста, из кото­рых вылетали слова утешения и назиданий; но это было так редко, так таинственно, что только те знали, кто удостаивался его особенного рас­положения и доверчивости, а и того справедли­вее сказать, кто был в опасности и в отчаянном положении.

Пятнадцать с лишком лет так протекло для скромного и молчаливого Тихона; он думал, желал и даже ожидал того, чтоб свои подвижни­ческие кости не инде уложит на мертвенный одр, как только на Валааме, но Господь судил вопре­ки его воле и чаянию.

 Настоятель Валаамской обители, предубежденный против подвига отца Тихона тою мыслью, что это прелесть бесовская, придумал новую пытку и средство развязать связанные пятнадцатилетним молчанием уста его: он отправил его в Петербург на подворье, чтоб там сидеть ему при часовне, думая, что столичная жизнь, знать и самые обстоятельс­тва жизни невольно убедят его говорить; но на поверку вышло совсем иначе.

 Послушливый Тихон не мог ничем и никак отозваться от новой своей жизни: того требовало смирение и самые иноческие обеты; он нехотя отправился в Петербург, где и пробыл до двух лет с поло­виною, не изменяя, впрочем, ни образу жизни, ни молчаливому своему языку; он оставался для всех нем, кроме немногих, что само собою привлекало к нему толпы любопытных, а более и того внимательных к его доброй подвижничес­кой славе, так что он сделался наконец дивом для многих. Самые даже дети знали, что у этого бедного монаха нет языка, как сам признавался мне здесь отец Тимофей.